— Ну да, конечно, я свободен, сижу здесь по собственному желанию, никто меня не держит, я сам себе тюремщик, а ты меня просвещаешь. Нет, стоп. Просвещают светлые, ангелы. А у демонов? Как это говорят у демонов? «Запудривать мозги»? Или, может, «затуманивать разум»?

— Как говорят у демонов? — улыбается Джилонг. — У демонов говорят не «просвещать», а «обучать», не «доверять», а «проверять», и не «верить», а «знать».

Он по-прежнему сидит, смотрит на меня снизу вверх спокойно и ровно. И это бесит. Просто выводит. Почему он не встаёт? Почему не пытается подавить меня силой, авторитетом? Почему позволяет орать на себя? Почему?

— Обучать, значит? — переспрашиваю и опускаюсь обратно на подушку. — Тогда, может, объяснишь, зачем тебе меня обучать? Зачем тренировки, игры в вэйци, беседы? Зачем я тебе? Почему именно я?!

— Спрашиваешь, почему именно ты? — произносит Джилонг и смотрит мне прямо в глаза. — Потому что у тебя непоколебимая сила духа, какая бывает не у каждого зрелого, опытного воина, по-юношески гибкое восприятие, не заскорузлый, способный усваивать новое разум и неуёмная жажда жизни. Сами по себе качества не уникальны, но вместе они сходятся редко. По крайней мере, до сих пор такие ангелы мне не попадались. Одни были слабы духом и, неспособные сделать что-то самостоятельно, вверяли себя целиком и полностью Господу, уповая только на его милость. Другие, закосневшие в рамках догматов, не в состоянии были адаптироваться, приспособиться, принять ситуацию такой, какая она есть. Третьи при первой же возможности сводили счёты с жизнью. Ты же всякий раз приятно удивлял.

Приятно удивлял, значит? Адаптировался? Гибкость проявил?

Сжимаю кулаки. И тут же останавливаюсь.

Нет. Это потом. Сейчас — не упустить главное. Я не единственный, не первый. Но зачем? Чтобы потешить себя, растлив, совратив ангела? Так для такого подойдёт любой. Не нужно никакое сочетание качеств, и игры в вэйци не нужны. Тогда зачем?

— Зачем? — говорю я вслух. — Зачем ты это делаешь? Для чего?

— Хороший вопрос, — кивает Джилонг. — Но помнишь, я тебе говорил, что до некоторых ответов нужно дойти самому. Этот один из таких.

Один из таких? Игра в поиск ответов? Дьявол в очередной раз забавляется, а мне опять вестись на его уловки. Мне-то это зачем? По-хорошему, замолчать бы, замкнуться в себе, послать все загадки вместе с отгадками к нему в задницу, плюнуть. Но не могу. Уже не могу.

— А у меня есть резон куда-то идти? — кривлю губы в деланой усмешке.

— Но ведь тебе же интересно, — по-простому отвечает Джилонг.

И он прав. Противно признавать, но он прав. Мне интересно. Вопросы жгут меня изнутри, и, если не найду эти дурацкие ответы, пожар не уймётся. Выгорю дотла. Это напоминает детство, когда я, большеглазый и наивный, совал нос во все дырки, стремясь узнать, понять, выведать, а меня постоянно одёргивали, останавливали, даже наказывали до тех пор, пока огонь любопытства не угас. И вот теперь он теплится снова. Здесь. Сейчас.

— Интерес — это тот естественный двигатель, с которым мы рождаемся, — неторопливо произносит Дьявол. — Демоны, ангелы, люди — он есть у каждого. Благодаря чувству любопытства мы обучаемся всему: ползать, ходить, летать, шаг за шагом исследуем мир, открываем, пробуем на прочность, расширяем свои границы, рушим их. Или расшибаемся насмерть. Такова цена за безудержную жажду познания. Но у нас есть и тормоз. Этот тормоз — чувство страха. Оно сохраняет нас, оберегает от необдуманных поступков, защищает от опасности, от всего нового, неизвестного, запирает нас, сковывает по рукам и ногам. Боясь идти, мы топчемся на месте, мы слепнем, глохнем, тупеем, становимся стадом, которое удобно пасти. Наш жизненный поток, подобно воде, останавливаясь, загнивает, превращается в болото. И ты, Мэй, сейчас — часть неподвижного болота, часть того боязливого стада, которое пасёт владыка-пастух, агнец в стойле Господа. Захочет — сострижёт шерсть на пряжу, захочет — пустит на убой.

Джилонг замолкает и выжидательно смотрит на меня. А во мне вновь начинает подниматься злость. Злость, замешанная на обиде.

И на кого обижаюсь-то? На Дьявола? На того, кто специально провоцирует и говорит гадости? Я совсем дурак…

— Ты злишься. Почему?

Мне бы самому понять почему. Почему его слова так цепляют, вонзаются занозой, въедаются в душу, в сознание? Почему я так остро реагирую на них, ведь понимаю, что не нужно этого делать. Всё понимаю и тем не менее злюсь.

— Почему злюсь? — медленно говорю я, лихорадочно подбирая слова, ищу хоть какое-нибудь объяснение.

Молчать нельзя. Если замолчал, то уже проиграл.

— Потому что бесишь. Ты называешь ангелов стадом. Ты называешь Бога трусом. Ты считаешь, что знаешь истину. Но истина заключается в том, что ты лжец! Ты хитрый изворотливый змей, который хочет по какой-то причине запудрить мне мозги, выставляя это за «освобождение разума». Я не знаю, зачем тебе это нужно, но точно знаю, что не куплюсь на твои уловки.

Джилонг улыбается. Терпеливо и даже как-то по-отечески, что раздражает ещё сильнее.

— Я и не хочу, чтобы ты верил словам, или, как ты говоришь, «покупался».

— Тогда что?

Джилонг постукивает пальцами по столу, на котором поблёскивают позабытые игральные камни, и смотрит на меня так спокойно, что становится неловко за свою бесконтрольную злость.

— Для начала расскажи, что ты знаешь об устройстве Трёхмирья.

— Что?!

Он издевается. Нет, он реально издевается. Это уже просто ни в какие ворота не лезет.

— Решил устроить экзамен? — цежу сквозь зубы.

— Нет, просто хочу узнать тенденции современных представлений о мире в Верхнем, изменилось ли что-нибудь или всё по-старому. Я, знаешь ли, давненько там не был, — улыбается Джилонг.

Молчу. Сверлю его взглядом и молчу. От того, чтобы послать его ко всем чертям, останавливает лишь одно — он и есть самый главный чёрт.

— Ну хорошо, раз ты сам не хочешь рассказывать, то это сделаю я, а ты уж поправляй, если что-то вдруг не так.

И с прежней улыбкой Дьявол начинает:

— Изначально был Бог. Откуда он появился, как — этого никто не знает. Но достоверно известно, что он был один, всесилен и скучал. И вот, видимо, от скуки вселенской создал он мир — Верхний, потом зачем-то создал ещё Средний и Нижний и разделил их радужным поясом границы. Верхний мир Бог обустроил по высшему разряду, Средний же и Нижний — особенно Нижний — сделал на отвяжись. Основу Верхнего и Нижнего миров составляет плоская твердь, основу Среднего — почему-то шар. Шар окружён небесной сферой, обе тверди накрыты небесными куполами, и на этом границы миров заканчиваются. У каждого мира есть своё солнце, которое вращается вокруг тверди-шара, освещая их днём. Ночью же, когда солнце скрывается, небосклон освещают души ангелов, что витают под самым куполом Верхнего мира. Их свет виден и в Среднем мире, где люди называют это явление звёздами, до Нижнего же лучи ангельских душ не доходят. Подниматься к небесам ангелам запрещено, ибо там обитает сам Бог и чистые души и такая близость просто убьёт нерадивого ангела. Я всё правильно рассказал?

Молча киваю. Если убрать сарказм, то всё верно. Только вот к чему Джилонг пересказывал то, что знает каждый ангел ещё с пелёнок?

— А вот теперь подумай, не отвечай — просто подумай: зачем Бог создал в Верхнем мире остров Смерти, если ангелы и так могут умирать, лишь поднявшись к небесному куполу? Не кажется ли тебе такая смерть более красивой и логичной? Душа ангела прямиком попадает в Свет, не нужно никаких ссылок, не нужно этого уродливого пятна на идеальной скатерти творения, всё просто и чисто. Так почему же нельзя подниматься к небосводу? Почему вообще, имея крылья, нельзя распускать их и летать? Что в этом плохого?

Он смотрит на меня, а я молчу. Молчу, потому что все мои ответы — такие привычные и правильные — сводятся к «так нужно» и «так нельзя». И порождают новые вопросы.

Кому нужно? Почему нельзя?

Джилонг усмехается и встаёт.