Тогда я не нашёлся, что ответить, а на следующий день, когда придумал ответ, дядя уже был на Земле, у своего подопечного. Вернувшись же, он устроил прощальный вечер в кругу семьи и отправился на остров Скорби соединяться со Светом, хотя не был ещё стар. Вообще, хранители очень часто уходят в Свет рано. Говорят, это связано с долгим пребыванием в Среднем мире и тоской по Господу.

В общем, не знаю, с чем оно связано. Но хорошо, что не успел ничего тогда сказать. Потому что дураком был и дурость бы сморозил. Хотя и сейчас не умнее. Что раз за разом доказывает Джилонг.

Бросаю игральный камень в деревянную чашу, где лежат сто восемьдесят таких же камней, и падаю на кровать.

Джилонг… Из всех имеющихся пыток он выбрал самую мучительную — неведенье и ожидание.

После той первой тренировки, которая закончилась оргией, Джилонг каждый день стал выводить меня из комнаты и обучать, тренировать. Да, именно так. Зачем? Не знаю. Он не объяснял. А я не спрашивал. Ведь бесполезно. Усмехнётся только и велит вставать в стойку. Разгадывать же самому извращённую логику — задачка не из простых. Тем более что этим игры не ограничились, и вскоре в комнате появился расчерченный на клетки деревянный стол и чаши с белыми и чёрными камнями. Джилонгу вздумалось обучить меня древней игре вэйци, и я худо-бедно обучался. Он приходил каждый день и либо вёл меня во двор на тренировки, либо усаживал за стол. Но что бы мы ни делали, всё заканчивалось одним и тем же — сексом. Один или в компании с теми демонами, Джилонг неизменно стягивал с меня одежду и укладывал или на песок, или на пол, или на кровать, или на стол.

Но вот уже как пятый день он не приходит, и я не понимаю почему. Вернее, вообще ничего не понимаю.

Джилонг — правитель этого мира, и очевидно, что у него есть куда более важные дела, чем игры с каким-то жалким недоангелом. Но он тратил своё время на меня. Если с сексом ещё как-то можно понять — возможно, ему нравится так издеваться надо мной, — то тренировки и вэйци не укладываются в голове. Зачем? Для чего всё это было? И, наконец, что случилось сейчас? Почему он перестал приходить? Надоело? Возникли дела? Или это очередные его игры?

Не по-ни-ма-ю.

И неизменно все эти дни я жду. Жду, когда он откроет дверь, войдёт, пройдётся с усмешкой по комнате, сядет за стол, пригласит меня и начнёт играть. А потом, когда партия будет закончена и я опять останусь в проигрыше, он встанет, подойдёт ко мне, сжавшемуся в комок, поставит рывком на ноги, запустит свои пальцы в мои волосы, проникнет языком в рот, затем медленно стянет одежду, уложит на стол и возьмёт меня властно и нежно. А я опять ничего не смогу сделать, только подчиниться.

Да, я жду этого. Жду.

Почти вижу его точёное, будто бы из мрамора лицо, тёмные, искрящиеся насмешкой глаза и изогнутые в полуулыбке губы. Почти ощущаю его запах, тепло его тела, его прикосновения, ласки…

Стискиваю зубы, чувствуя возбуждение, чувствуя, как наливается силой член, как начинает сладко ныть там, внутри…

Я хочу. Да, чёрт побери, хочу!

Хочу ощущать его прикосновения, хочу, чтобы он сжал меня и вошёл — резко, сильно, глубоко.

Это мерзко, стыдно, отвратительно, но себе не солжёшь, не обманешь. Хочу. И жду именно этого. Он приучил меня. Приручил. Каждый день приходил и занимался со мной сексом, заставил вкусить плод разврата, а теперь морит голодом.

Проклятье!

Скольжу рукой по телу вниз, отодвигаю лёгкий шёлк, прикасаюсь к возбуждённой плоти, ласкаю.

Грязное похотливое животное. Я сам себе противен. Я должен испытывать отвращение, должен ненавидеть себя, но…

Закусываю нижнюю губу и задираю рубашку, касаюсь пальцами затвердевшего соска, дразню себя.

Как же приятно, но мало. Мне мало.

Стягиваю штаны, раздвигаю ноги и, смочив слюной пальцы, проникаю внутрь. Пихаю их как можно глубже, резче, удовлетворяю себя. А представляю его — Джилонга. Как будто бы он вставляет в меня член и трахает, имеет, нанизывает.

Тело ломит от возбуждения, от нарастающей сладости и жара, что наполняют меня. Заполняют. Ускоряю темп до сумасшедшего, почти задыхаюсь и наслаждаюсь этим. Тону в наслаждении.

В собственной тьме…

Лежу, распластавшись на постели, часто дышу и собираю мысли, что почти смыл шквал сладострастного неудержимого дурмана.

Я только что кончил. Кончил от того, что отымел сам себя пальцами. И это было хорошо. Чертовски хорошо.

Лежу и жду, когда станет стыдно. Стыдно и мерзко от себя и своего поступка. Жду, когда проснётся совесть и начнёт грызть, гнобить, но…

Не просыпается, не грызёт, не бьёт по голове. Ничего. Неужели я стал настолько распущенным и развратным, неужели опустился так низко? И даже это не трогает, не ужасает. Как же быстро светлый ангел превратился в то, чем являюсь сейчас. Как же быстро и незаметно. Когда я перестал стесняться своей наготы? Когда привык к извращённому сексу? Думал, что свет — это моя суть, плоть, а оказалось — одежда. Святость спала порванным тряпьём, обнажая похотливую приспосабливающуюся тварь. Тварь, которая непременно хочет жить. И с этим ничего нельзя сделать. Я изменился. Я стал таким.

А может, был всегда?

Отметаю последнюю мысль и тянусь за влажными салфетками, которые лежат возле кровати. Нередко Джилонг и демоны обтирали меня ими, не желая прерывать оргию на принятие душа. Вытащив пальцами парочку, начинаю медленно приводить себя в порядок и замираю, потому что улавливаю его приближение. Я не слышу шагов или шуршания одежд, а каким-то доселе неведомым образом просто ощущаю присутствие Джилонга.

Он в коридоре. Идёт. Сюда.

В считанные секунды вытираю остатки спермы, закидываю грязные салфетки под кровать, натягиваю штаны и падаю на простыни, делая вид, что уже давно так лежу. Едва успеваю. Пара ударов сердца — и он входит, бросает насмешливый взгляд на меня, проходит в комнату. Нет, он не идёт — скользит плавно, неспешно, грациозно, как хищник. Его движения и фигура завораживают, притягивают. Не могу отвести глаз, с жадностью ловлю каждый его жест, поворот головы, усмешку и чувствую, как снова разгораюсь похотливым жаром.

Закусываю губу.

Нет. Гнать! Гнать эти мысли. Иначе — увидит. Иначе — поймёт.

С трудом перевожу взгляд с лица Джилонга на его наряд. Он, как всегда, прост: чёрный узкий халат с красной нитью узора, штаны и лёгкие туфли. Волосы собраны в косу. Ни украшений из дорогих металлов, ни драгоценных камней, ни каких-либо отличительных знаков власти — ничего. Невольно вспоминаются старейшины в золотых многослойных одеяниях и военачальники в богато расшитых мундирах с нашивками и эполетами. Да что далеко ходить? Любой ученик военной Академии носил свою форму как знамя. Даже самый последний подмастерье ремесленника пытался выделиться, обозначить свой статус. Но Джилонгу, похоже, это не нужно. Ему плевать на все статусы и ранги. Он спокойно расхаживает в скромном халате, а иногда и вовсе без него. Он позволяет своим подчинённым, своим ученикам перечить себе, возражать, шутить, более того — занимается с ними сексом. Немыслимо представить, чтобы нечто подобное творилось в Верхнем мире. Невозможно вообразить, чтобы старшина принялся шутить с рядовым, а лейтенант принимал бы возражения от сержанта. Это недопустимо. Жёсткая субординация охраняет порядок в мире. Об этом знают все ангелы. Но демоны… У них всё по-другому. Как они вообще смогли выжить с таким хаосом связей и отношений в своём сумасшедшем мире?

Или… они поэтому и выжили здесь?

Смотрю на Джилонга, на демона, способного управлять неуправляемым миром, и не понимаю себя. Не понимаю, что испытываю к нему. Адская смесь несовместимых чувств. Ведь нельзя ненавидеть того, кем восхищаешься, и нельзя восхищаться тем, к кому испытываешь животное влечение.

Впрочем, размышлять над этим сейчас всё равно не дают. Джилонг опускается на подушку перед игральным столом и выжидательно смотрит на меня. Как ни в чём не бывало, как будто бы и не было этих пяти дней.