— Правильный выбор? — тихо произносит двуединая, и в её взгляде что-то неуловимо меняется, затравленная злоба исчезает, на смену ей приходит отчаянная решимость. — Выбор…

Она опускает глаза на детей, смотрит, улыбается.

— Всего один день нормальной жизни — это, если подумать, ещё целый один день нормальной жизни. Вы поняли меня, мои крошки? Когда я скажу: «Летите», улетайте так быстро, как только можете. Улетайте и не оглядывайтесь. А потом спрячьтесь где-нибудь.

Нестройный ропот десятка детских голосов прерывается её тёплым голосом:

— Пожалуйста, сделайте так. Старшие, возьмите за руки малышей, помогите им в пути. Всё поняли?

Младшие плачут, старшие — прячут слёзы, кивают. И играющий огоньками прозрачный купол, что защищал двуединых, прорывается вверху, ползёт трещинами от верха до самого низа, раскрывается бутоном, выворачивает гигантские лепестки и накрывает ими ангелов. Превращается из защиты в ловушку.

— Летите!

Крик женщины рвётся в небо, а вслед за ним — дети. Чёрно-белые крылья уносят их всё дальше и дальше, а ангелы не могут пробиться сквозь заслон — двуединая держит их всех. Всех до единого в одиночку. Но силы её уже на исходе.

— Зачем, сестра? — говорит ангел, чувствуя, как слабеет барьер, но понимая, что детей уже не догнать, не найти. — Ведь ты знаешь, что завтра мы отыщем их. Обязательно отыщем.

— Да, я знаю, — хрипит двуединая. — Но сегодняшний день они проживут без вас.

— Глупое упрямство, — качает он головой. — Но, по крайней мере, тебя мы сегодня отведём к Свету.

— Нет, и меня вы тоже не получите.

— Ты слабеешь, сестра. Тебе не уйти от нас.

— Знаю. Не уйти.

Голос её звучит ровно, спокойно, а взгляд становится отрешённым. Так смотрят те, кто уже всё решил.

— Никому из двуединых не уйти от этого. Нас с каждым днём всё меньше, а вас — всё больше. Нас уже почти не осталось. Жалкие кучки, разбросанные по миру. Рано или поздно вы, половинчатые, отловите всех нас и обратите в «ангелов» или «демонов», лишая даже возможности выбора. Но пока он у меня есть, этот выбор, между силой света…

Правая рука двуединой озаряется сиянием.

— …и силой тьмы…

Левая рука чернеет, окутывается тьмой.

— …я выбираю бессилие!

Руки двуединой врезаются, жгут друг друга. Выжигают. Ангелы не успевают опомниться, как сияюще-чёрное пламя охватывает всю двуединую.

— Сестра, остановись! — кричит ангел, пытаясь прорваться сквозь барьер, но тот всё ещё держит в своей западне. — Ты умрёшь!

— Да, я умру. Умираю… — хриплый шёпот заполняет воздух, делая его плотнее, ощутимее настолько, что становится трудно дышать. — Но только так я могу подарить им ещё один выбор. Только так я могу отстоять эту Землю, потому что она наша. Наша она! И ни один двукрылый не сможет жить на этой Земле. В этом мире. В этой Вселенной. Ни один двукрылый не сможет творить на этой Земле. Лишь отринув свою однобокую силу, он сможет вернуться. Только так мир примет его — бессильного, но двуединого. Такова моя последняя воля!

Слова ещё дрожат в воздухе, разносятся ветром, а огонь уже угас, оставив после себя выжженное пятно. И больше ничего…

Он — светлый ангел, первый помощник Бога, давний и самый надёжный соратник, — скрючившись, сидит на скамье в саду Небесного замка. Цветы благоухают красками и ароматами, деревья дарят тень и прохладу, но он не замечает ничего. Он погружён в себя. Сегодня он впервые почувствовал, что стар. Очень стар.

Бесшумно ступая по белому камню, к скамье подходит Бог. Как всегда, прекрасный. Как всегда, сияющий. Садится рядом и замирает. Раньше они подолгу могли сидеть так, слушая тишину, но не сегодня.

— Мне кажется, я слишком задержался здесь. Мир живёт, меняется. Мне не угнаться за ним. Отпусти меня, брат.

— О чём ты? — спрашивает Бог. — Что меняется? Разве изменились реки, что мы с тобой разливали в долинах? Или, может, изменились леса или горы?

— Сегодня я спускался в Город и не нашёл ни одного знакомого лица. Я заглянул в Книгу Ушедших: все, кого когда-то знал, мертвы. Не осталось ни одного ангела из первых, из тех, что когда-то имели по четыре крыла. Отпусти меня, брат.

— Да, они мертвы. Война унесла многих и унесёт ещё. Но ты жив, значит, твоё время ещё не пришло.

— Оно уже давно прошло, моё время. А нынешнего я не знаю. Я незнаком с тем миром, в котором говорят, что ты сотворил Трёхмирье, и уже не помнят двуединых. Я слишком стар для этого. Отпусти меня, брат.

— О, эти разговоры! — усмехается Бог. — Пылкие ангелы. Они так выражают свою любовь ко мне. Разве ты не понимаешь, что все эти слова, преувеличения, лишь аллегория, воплощение чувств?

— Возможно, но… — его взгляд устремлён в никуда, вглубь себя. — Я очень стар и слаб. И боюсь, что скоро сумасшедший старик спустится в Город и начнёт рассказывать всем желающим послушать, с чего начинался этот мир, как оно было в его время. Я чувствую, что до этого осталось недолго. Поэтому останови меня сейчас.

Он поднимает на Бога глаза и смотрит прямо, без вызова, но честно.

— Отпусти меня, Бог.

Красивое и безмятежное лицо первого Ангела искажается гримасой чувств, в которой смешано всё: досада, любовь, обида, боль — всего и не разглядишь за доли секунды. Но старый ангел понимает: именно это и есть настоящее. Только это уже неважно. Свет заполняет пространство. Убийственно яркий свет…

***

Меня убили! Убили!

Нет. Не меня. Это убили того древнего ангела. А я всё ещё жив. Жив.

Но лучше бы умер.

Лучше бы меня разорвало на части. Лучше бы лава сожгла меня там, внизу. Всё лучше, чем это! Беспощадное, неумолимое знание. Правда. Правда, которую не забыть, не выбить из головы, не выжечь. Правда, от которой выворачивает наизнанку. Правда, которую Бог прячет ото всех, запрещая подниматься к небу. Правда, которую рассказывают души умерших!

Средний мир. Средний, изначальный. И двуединые — существа с парой белых и чёрных крыл. Кто знает о них теперь? Кто помнит их в этом мире, построенном на страхе и лжи? Их истребили, уничтожили, они лишились силы, превратились в людей. Но с нами, со светлыми идиотами, сыграли шутку ещё злее. У нас отобрали память, ослепили глаза светом, подрезали крылья воли. И вот уже не ангелы, а марионетки живут в игрушечном мирке. Тупое стадо, пасущееся на зелёной лужайке! Бараны, которые мнят себя высшими существами, пишут трактаты, рассуждают о вечности, а сами не знают даже того, как выглядит Твердь, на которой живут! А тех, кто начинает задумываться, тех, кто начинает задавать вопросы, тех, кто видел что-то иное, просто убирают. Вот почему нет ни одной истории о вернувшихся из плена. Вот почему хранители так рано уходят в Свет. Дядя, мой дядя… Он что-то подозревал. Нельзя не начать сомневаться, когда изо дня в день сталкиваешься с чем-то иным, с тем, что отличается от того, чему тебя учили. Даже если ты слеп, даже если ты глух — всё равно в конце концов заметишь! Заметишь, что привычный мир трещит по швам.

Мир трещит? Нет! Мой мир рухнул. Просто рухнул. От него остались одни обломки. Просто ничего не осталось! Хочется кричать. Хочется биться головой. Хочется отпустить контроль и сойти с ума. Да, сойти с ума — это выход. Но не получается. Разум зажал удила и держит. Я держусь. Несмотря на то, что в душе пожар, в душе ураган, хаос, — держусь. Никогда не думал, что смогу так. Это какая-то дьявольская способность.

Дьявол?

Ну конечно, Джилонг! Он единственный, кто сейчас может меня понять. Единственный, кто прошёл через такое же. Он выдернул меня из привычного мира, разбередил в душе вопросы, бросил на поиск ответов. И я нашёл их. Нашёл.

Кроме одного.

*****

Он стоит передо мной: стройный, красивый, по-птичьи грациозный. Он ведь и правда напоминает птицу, хищную, вольную. Даже широкие рукава рубахи развиваются крыльями.

— Здравствуй, Мэй, — улыбаюсь я и добавляю: — Мэйкюи. Как тебе такое имя?

— Хорошо звучит, — отвечает он и облизывает губы. — Похоже, ты был уверен, что я вернусь, и ждал меня.