Склянки отбили очередные четыре часа. Уже вернулся «камов» майора Харебова, а так желаемой штурманом паники в американском эфире не произошло.

Терентьев проснулся во время очередной смены вахт, сползая с кресла, разминая занывшую поясницу.

Спокойный тон вахтенного говорил о том, что ничего важного не произошло. Поэтому улучив ещё время для отдыха, отправился к себе в каюту, даже не удосужившись отдать распоряжения, зная, что если что-то случится, один чёрт с койки его выдернут в миг.

Оставленные…, побитые и несчастные.

Я пропа́щая, как блу́дница

И на улице — дождь сутулится.

«Инвинзибл» стоял на якорной стоянке в одной из белее менее защищённых от ветра бухт Южной Георгии, скособочено застыв среди кашицы мелких льдин, осыпаемый то дождём, то мокрым снегом.

Корабль имел ужасный вид: опалённый корпус накренился пятиградусным креном на левый борт. В корме, куда пришёлся удар ракет, зияла отвратительная дыра. В районе миделя, где рванул «Гранит», борт получил неестественную выпуклость с местами изорванных отверстий и рваных трещин в металле, а палуба горбатилась изорванной розочкой, топорщась исковерканными палубными листами.

Длинная островная надстройка почти вся выгорела (уцелел лишь мостик), при этом в жёсткости конструкции грот-мачты что-то надломилось, и она загнулась к правому борту. Поскольку корабль имел крен в обратную сторону, то казалось, что мачта упрямо желает торчать строго вертикально.

Внутренние детонации привели к тому, что на участке разошлись швы корпуса, и ещё во время буксировки происходила медленная фильтрация забортной воды. Уже в бухте Южной Георгии более благоприятные погодные условия позволили устранить течи.

При́сланная из метрополии специальная комиссия, в которую входили, в том числе и специалисты в области живучести корабля, пришли к выводу, что восстанавливать изуродованное судно не имеет смысла.

Тем не менее, материал для исследований (в плане живучести и противостоянию корабля подобным ударам) был очевиден, поэтому в утробе авианосца продолжали копошиться специалисты. А так же технические бригады, целью которых было снять всё уцелевшее и имеющее хоть какую-то ценность.

В районе 121 шпангоута рабочие ремонтной бригады нашли железяку, вызвавшую интерес и послали за более соображающими специалистами.

— Здесь пожар был оперативно потушен, поэтому всё относительно уцелело, — глубоко дыша, показывал монтажник, подсвечивая фонарём, — а я почему-то сразу понял, что это движок, но не «харриеровский». Тут на боку даже маркировка осталась….

Инженер-офицер заинтересованно склонился над запёкшимся агрегатом,

соскребая начинающую присыхать пожарную пену.

— А ну-ка, фонарь поближе….

— Во-во, — продолжал тараторить монтажник, — там точно не наши закорючки….

Но офицер его уже не слушал, привстав, осматривал отсек и пролом в переборке, прикидывая, как половчее вытащить изжёванный реактивный двигатель от русской ракеты до кормового подъёмника.

Вскоре находку подцепили кран-балкой пришвартованного к боту судна-обеспечителя.

— Боеголовка была бронированной — смогла проломиться почти до миделя, а двигатель и прочие стабилизаторы оторвало ещё в районе полуюта. Следует облазить весть пролом и место взрыва. Может что-нибудь ещё разыщете, — объяснил офицер старшему демонтажной группы и отправился составлять срочный рапорт начальству — маркировка на русской ракете вызвала у него определённое недоумение.

Крейсер.

В штиль сталюка форштевня гладко и смачно резала волну́. Даже не волну — гладь, податливую, ласковую на взгляд, как нежная притягательная баба. И почему такой приятный цвет, как голубой, отдали срани человеческой — педикам?

Причём, океан играл разными цветами: притягательно нежными — голубыми, салатными, утопая в иссиня-зеленой глубине переливов.

И небо! Всё того же цвета — окрыляющего, звенящего и пронзительного ясного. Солнце уже отлипло от горизонта, пальца эдак на два. Океанская идиллия.

На мостике вахтенные, дежурный по кораблю, на руле главный старшина.

Штурман с секстантом в руке вышел на крыло погонять молодого мичмана в арстронаблюдениях, заодно и координаты подкорректировать. Тут же командир, небрежно облокотившийся на планширь.

Мичман примерялся секстантом к солнцу и горизонту, диктуя отсчёт. Каптри поглядывал на наручные часы-хронометр, фиксировал моменты измерения, занося в блокнот.

— Подождём, пусть подымется выше, — сказал штурман, имея в виду солнце, — повторим.

— Что Виктор Алексеевич, не ловится широта? — Глядя на эти манипуляции, спросил командир, — погодка-то….

— Затишье, как перед бурей….

— Бури не хочется, но и такое ясное небо нам нафига? Нам бы тучки поплотнее, но…, природа такие капризы не предусмотрела.

— Ну почему же? Может поискать какой-нибудь завалящий циклончик или тучки-дождечки?

— А ведь верно! — Обнадёжился Терентьев, — но, как засветимся?

— С утра на востоке красно́ дюже было — наверняка изобилие влаги. Но там острова эти клятые английские…. Озадачим наших трудяг-вертолётчиков?

— Загоняли мы летунов, но придётся, — принял предложение штурмана Терентьев.

Увидев любопытство и недоумение в лице мичмана, кивнул тому, давая добро, — что хотел спросить?

— Так как же это, товарищ командир, дождь поискать? Горизонт чист….

Перекинувшись улыбками с штурманом, Терентьев пояснил:

— Да тут наука нехитрая. Дать команду эртэсникам на поиск загоризонтной РЛС чего-нибудь типа гор-холмов. А так как вокруг нас сплошной океан и даже до английских островов миль 250, то если чего и обнаружится весомое, то это наверняка будет скопление тяжёлых дождевых облаков над поверхностью океана. И поскольку мы уже в тропических широтах, то образование оных весьма вероятно.

— Только вот засвечивать себя работой мощной РЛС не желательно, — подключился к разъяснениям штурман, — поэтому попробуем использовать вертолётную разведку. У них локаторы имеют другой «почерк» и высота обзорная позволит «разглядеть» желаемое.

Не прошло и получаса, как по УКВ пришёл сигнал от «камова» на левом секторе поиска, что искомые образования наблюдаются в юго-западном направлении на расстоянии 50 миль.

Несомненно — уход от генерального курса, но, пройдя эти нужные мили, уже через 40 минут крейсер поднырнул под первые клочки хмари и порывистого ветра, укрываясь на всякий случай от ползущего по орбите ока.

А потом ливанула стена самого настоящего тёплого тропического душа, которая словно вылизала и согрела все «косточки» корабля после стылых антарктических широт.

Но увлекаться не стали. Поскольку высокие ветра продолжали держаться северо-восточного направления, чтобы не сходить с главного направления, держались по самой кромке дождевого фронта, благо тот был основательно растянут по широте.

Время и расстояние сжиралось, наматываясь оборотам турбин и шестерёнкам хронометров.

Понималось, что опять забрели в такую глухомань, что командир снял боевую готовность. Частично. До уровня № 2. Ко всему надо было дать передых БЧ-5, в том числе и механизмам, гнавшим крейсер в течении шести суток при максимальных нагрузках.

Так и брели двадцати, периодически двадцати четырёх узловым ходом сквозь гиганства Тихого, следуя за циклоном, а потому отклоняясь слегка к западу. При этом северо-восточная часть горизонта была чиста.

— На сутки-двое дольше и дальше, зато-о-о….

И Терентьев задирал голову вверх, где ползли тучки, срывая нередко хлёсткие капли.

Но уже к вечеру стало понятно, что циклон выдохся, и серая завеса разбилась на отдельные белые кучевряшки. в которых солнце благополучно и утонуло.