— «Подштанниками»?

— Ну, да. Ты не задумывался, что космос, я имею в виду далёкий космос, осваивать всеми этими ракетами — тупиковая ветвь развития? Исследовать Солнечную систему реактивными двигателями в ньютоновской физике…? Только до Марса лететь, при хороших раскладах, полгода. Это можно сравнить с Великими географическими открытиями и парусными кораблями…, тогда тоже годами из путешествий не возвращались. А дальше?

Хорошо, проводим аналогию — парусники сменяют паровики и прочие техноновшества. А у нас человеческие звездолёты достигают эйнштейновского предела — скорости света. Но! Например, до Арктура, что в созвездии Волопаса — 40 световых лет. И обратно! 80 лет только на дорогу! Кто их будет дожидаться? А там ещё, представь, запутка с релятивистским замедлением времени, согласно теории относительности.

— Так может эти…, как их, гиперпрыжки?

— И тут свои неприятности. С Земли мы видим тот же самый Арктур, каким он был 40 лет назад. Ну, рассчитаешь ты координаты, (а рассчитать ещё то ог-го-го, ведь оно всё не стояло на месте, а очень даже двигалось) прыгнешь своим засратым «стартрэком»…, а звезда уже сверновой бабахнула. Или ещё что….

— И чё?

— А вот тут мы подходим к развитию компьютерных и прочих микротехнологий.

По мне так это инстинктивный откат человечества от грубого и не самого изящного решения. И поиск нового пути. Люди как вода — текут куда удобно. Мы даже в любви-сексе пытаемся быть практичными и целесообразными, не смотря на природные установки тотального размножения.

Познать макро через микро! Тенденция говорит о следующем уровне, и энергетическом в том числе. Квантовом.

А квантовая теория предполагает как вероятностную составляющую, так и темпоральную интерпретацию.

— Не понятно….

— А то, что случится тебе и звёздное небо для романтиков и влюблённых, и то реальное, которое на данный момент там, с вышеупомянутым Арктуром. Короче будут какие-то заигрывания с физикой времени и прочей темпоралистикой. Пусть не сразу, но прорыв случится. Вся эта кнопочно-сенсорная виртуальная копошня будет накапливать и когда-нибудь «выстрелит».

— Я бы может ещё и посомневался и поспорил с твоей темпоралистикой, если бы не одно «но»….

— Это ж какое?

— Самое ближайшее — мы тут…, в прошлом…, оттуда! Может кто-то уже «выстрелил», и мы в чьих-то планах. Или так…, побочный эффект, например.

Неожиданно высказанная мысль вернула, как говориться с неба на землю.

— Да-а-а, подкрасился трындец…, незаметно….

— Считаешь, что трындец?

— Представь, что о нас думают там. Командование, понятно, будет молчать до последнего. А потом…? Ведь вся эпопея с «Курском» прошла через меня. И бардак, и попытки вытащить ребят, и слёзы их родных.

Мы-то знаем про себя — живы, но как подумаешь, что тебя уже похоронили. И каково твоим…, там….

— Меня тоже удивляет — почему у нас так мало, практически никого, кто впадал бы в депрессию или дурел из-за этого провала в прошлое? Ведь действительно у большинства там остались жёны, подруги, дети….

Майор молчал минуты полтора, потом медленно выговаривая, ответил:

— Просто не́когда заниматься самокопанием. Не знаю как у вас, а нас на противолодочном поиске загоняли в хлам. От койки — до койки.

А ещё, я так думаю, во всех нас (моряках) сидит что-то фатальное. Несмотря на общечеловеческую слабость простого желания, чтобы тебя ждали на берегу, дома, мы все подсознательно готовы никогда не вернуться. Потому что море жестоко. А уж для лётчиков грохнуться на землю (или в океан) по любой из причин, не считается чем-то из ряда вон…. Тем более мы военные.

После этого техник уже не задавал никаких вопросов и подал голос лишь только когда автопилот просигналил о подходе к точке рандеву, а предательский желудок скакнул к горлу — пилот резко повёл машину вниз.

— А если мы не найдём корабль?

— На крайний случай выведут с помощью посадочных РЛС, — и успокоил, — да, тут он где-то!

И всё ровно тёмная громада крейсера выскочила из смоляной черноты неожиданно, промелькнув под брюхом.

На корме тут же вспыхнули дополнительные посадочные огни и, дав небольшой круг, сели без эксцессов.

Уже в ангаре, сняв спас-костюмы, техник сказал:

— Трепыхания всё это наши…. Мне космос напоминает океан, где есть всякая мелюзга, рыбы, крупные рыбы и большие дядьки-киты, которые кушают планктон.

— И чего?

— Так вот, люди не планктон, они ещё меньше. И их не трогают, пока они не всплывают.

— Кто не трогает — инопланетяне?

— Фы-ы! Инопланетяне….

— Ого! Уж не высшие силы, типа парня с нимбом, то бишь, Бога ты имеешь в виду?

— Типа, того! И всё решено или предрешено за нас.

— Да, ладно, прорвёмся! — Выполнив задание, майор чувствовал удовлетворённость и благодушие, — на всех планетах земного типа в этой Вселенной растут яблони.

И словно в подтверждение достал из кармана зеленоватую «симеринку» и смачно надкусил.

Дверь на крыло мостика была приоткрыта, и Терентьев с особым наслаждением вдыхал атмосферную близость к экватору.

Шагнул из рубки, окунаясь в бескрайность пространства, будоража загнанную на эмоциональные задворки юношескую романтику, которая упрямилась и через взрослые хмурости порывалась назвать морские мили парсеками, особенно когда небо упало сверху глубиной космоса и мириадами звёзд.

Фантазии играли не долго, и разбежавшийся взгляд сузился до конкретики, выискивая ползущие огоньки вражеских спутников. Хотя это могли быть и советские сателлиты, которые пока вроде, как и не свои, но и не друзья.

Эта импровизированная обсервация длилась не долго — дул устойчивый северо-восточный ветер, гнавший влажные и теплые (до +20) потоки, что было характерно для этих широт в этого время года. С севера край космической сферы уже затянула чернота, медленно наползая на зенит, тёплые дуновения высасывали из океана стылую влагу, клубя, а чаще вытягивая длинные и широкие полосы тумана. Порой такие густые, что иногда казалось нос корабля врезается во что-то осязаемое.

Для Терентьев утро этого дня, начавшееся с оптимизма и прилива бодрости, не растратило настроения за весь насыщенный день и лишь к вечеру припустило флаги, словно приглашая вдумчиво и с оглядкой подвести маленькие итоги.

«Ну, итоги подводить пока рано, а вот то, что в голову вякая философская хрень лезет — это точно»!

Шли в режиме молчания. Сигнальщиков из-за тумана опять усилили, поэтому, чтобы не путаться под ногами, Терентьев вернулся в рубку, усевшись размышлять в своё законное кресло.

«Интересно! Это такое диалектическое свойство психики — находить объяснения своим поступкам, ошибкам и…, и оправдывать?

Лишь потом, понимая, что всё держалось на каком-то волосочке…, по самому краю неосознанного наития и рассчитанной «чем чёрт не шутит» надежды…, аргументами неверия «выгорит-не выгорит», и уж совсем скептическим «нет, ну и ладно»!

Получается, что всё де…, действо, а не дерьмо! В общем, вся катавасия, раскручивающаяся вокруг нашего, скажем так, коллективного разума (походного штаба корабля), выстраивается во вполне связанную цепочку. События нанизываются друг на друга, последовательно укладываясь, притираясь боками, словно сегменты пазлов. Когда необдуманные и спонтанные действия (и следующие за ними вполне логичные, в связи со сложившимся положением), оказываются верными и даже выверенными. И более того, спонтанность выявляет эдакую изворотливость ума, подтверждая справедливость латинской психоформулы: «необходимость обостряет разум», выбирая совершенно неожиданные решения.

И это не только по задумке эртээсников (в том, что сработает почему-то совершенно не сомневался), а если обозревать все события, главным из которых естественно являлся сам перенос в прошлое.

И хочется очередной раз задать вечно ускользающий за авралами вопрос «почему». Почему они здесь? Или зачем»?