Понимание, как ничтожно выглядит со стороны, лишь добавляло ложку дегтя в его мучительное состояние. Между логическим мышлением и душевным порывом завязалась неистовая борьба. Уверенность в себе покинула его. Он обезоружен; раздавлен морально, страдая от ревности и досады. И только лишь гордость и самолюбие не давали пасть лицом в грязь, чтобы стать полноценным рабом любви. Конечно, пока есть силы, он будет стараться изжить её образ из памяти. Но как же ничтожны эти силы!

Он наглядно убедился в своём беспомощности, когда в злобном порыве бросился к стене с ножом, где висел портрет Жени "Закат". К вискам прилила горячая кровь. Он стоял напротив холста с ножом в руке и крепко сжимал его, пылая светло-карими глазами и набираясь духа расправиться с произведением искусства. Пока он не видел очаровательного её лица, волнистых каштановых волос, изящного тела в белом наряде, он уповал на собственные силы; надеялся, что, раскромсав портрет на кусочки, сумеет облегчить душевные мучения. Но вместо решительных движений, он вдруг прослезился, разжав хватку. Нож с грохотом приземлился на пол. Никита протянул руку и ласково провел пальцами по её сияющим глазам, губам и подбородку, очерченным на фоне кровавого диска солнца. Он вдруг ощутил тепло, облегчение.

– Я не смогу причинить тебе боль… – тихо шепнул он, разрезая тишину мягким голосом. – Не смогу…

С глухой болью в сердце он отошёл и, сознавшись себе в слабости, вновь вернулся в гостиную и налил Текилы.

Потом ему становилось ещё хуже, и порой любовь настолько сдавливала тело, скручивала руки, подчиняя всё его существо себе, что он снова порывался пойти в кафе. Ползая на коленях, он бы стал умолять её быть рядом. Эти обнадеживающие мысли заставляли его броситься в прихожую. Он быстро одел ботинки, накинул куртку, часто дыша, посмотрелся в зеркало, и разум снова наполнился сомнением. Она его не ждёт… Самообладание с маленьким перевесом в свою сторону вновь овладевало им. Он беспомощно стоял посреди прихожей и смотрел в зеркало, размышляя, что смог бы стерпеть любое унижение и действительно бы стал преследовать её, если бы результат превзошёл ожидания. Однако, здравый смысл твердил, что самоуничтожение от понимания безответности её чувств ничем не лучше тихого «самоубийства» в квартире. Она никогда не полюбит его – от этой бездушной осознанности начинало мутить. Он был противен сам себе, считая свою беспомощность омерзительным пороком. И он решил, что лучше убиваться без свидетелей. Впервые желание зарыдать в подушку навязчиво преследовало его, а безудержная горечь разрывала его сердце на части. И тогда вновь спасало самообладание, а выраженная степень опьянения, доходившая до кондиции отключки, рассеивала тучи в голове. Он вдруг начинал сатанически хохотать над собой, не видя никаких причин и доводов, чтоб так сильно убиваться. Увы, то было минутное облегчение страдания. Далее семь кругов ада захлестывали с новой силой, добавляя плюсом кошмарное физическое самочувствие.

Он взялся за голову, взъерошив пальцами густую немытую шевелюру. Апатия превратила его в настоящего Робинзона Крузо: за эти дни лицо приобрело землистый, безжизненный оттенок; сами черты стали более резкими; впавшие глаза померкли; небритая щетина закладывала азы потенциальной бороды, которая впоследствии сделает его похожим на восточного раджу; мятая футболка потеряла товарный вид, а джинсы нелепо держались на выступающих бедренных костях. Не было сомнений, что вместе с покоем он потерял и несколько килограмм веса.

Динь-дон. Обрушивая стену гробовой тишины, раздался звонок в дверь. Никита продолжал сидеть неподвижно, уповая, что гость уйдёт после провальных попыток вызволить его из медвежьей берлоги. Телефон начал вибрировать, спустя мгновение издал последний писк, и дисплей потух голодной клинической смертью.

Динь-Дон. Снова проклятый звонок! И снова от Никиты не последовало реакции. Динь-дон, не унимался сигнал. Динь-дон. У Никиты прилило к вискам, и головная боль прострелила затылок.

– Кто бы там не был, но он точно нарывается!

Никита встал и, шатаясь, поплелся к двери, которая по-прежнему являлась источником внезапной мигрени. Он открыл дверь. На пороге стоял Сергей Краснов. Убрав палец с кнопки звонка, он оглядел Никиту с головы до ног.

– Фиу! – просвистел он. – Пожалуй, немцы красивее отступали! Впустишь друга на поле боя?

Никита жестом показал в сторону гостиной. Краснов сделал шаг в прихожую, споткнулся о пустую бутылку и пулей влетел в комнату. Выставленные вперёд руки избавили его лицо от удара об угол арки, завершающей тесную прихожую. Краснов выдохнул.

– Фух… А вот и первая мина на поле.

Стирая пот с широкого лба, Сергей осторожно переступил стеклотару, смятые в комок листы и ватманы незаконченных набросков женского лица и глаз. В комнате было душно. Спертый воздух указывал на то, что помещение не проветривалось несколько дней. Запах свежего перегара вытеснил ощущение присутствия кислорода при вдохе. Никита плюхнулся на диван и долил остатки алкоголя в стакан. Сергей осмотрел на друга с великим сочувствием.

– Как понимаю, напитки здесь не подают. Ладно, не переживай на этот счёт, я помню, где что стоит!

Он достал чистую рюмку из шкафчика и, открыв оконную фрамугу, порезал принесенный с собой лимон тонкими колечками, взял пепельницу и перенёс всё на стол.

– Ты правда думал, что я брошу тебя наедине со старушкой Текилой? – спросил Краснов, усаживаясь в мягкое кресло.

Голова Никиты неуклюже качнулась в сторону, что вывело парня из коматозного состояния. Он неестественно захохотал, когда увидел, как Сергей поставил тарелку кислой закуски на стол.

– Только не говори, что ты постоянно носишь с собой лимон?

Сергей вскрыл новую бутылку мексиканской водки.

– Никогда не знаешь наверняка, – сказал он, разливая спиртное в рюмки, – когда понадобится этот незаменимый солнечный цитрус.

Никита припомнил, как друг неоднократно выкладывал на закуску лимон весьма кстати в те моменты, когда выпивать никто не собирался, но ситуация менялась в корне.

Горечь выпитого заставила Красного поморщиться, но долька цитруса помогла оттенить неприятный вкус. Он изумлённо воззрел на Никиту: ни один мускул на железном лице не дрогнул, словно прозрачная жидкость в стакане, в шесть раз превышающем объём его узенькой рюмки, была обычной водой.

– Для начала займусь твоим жизнеобеспечением.

Изумленно моргая, Сергей достал телефон из кармана. Пока шли гудки, он ещё раз поразился погрому, царившему в квартире. Казалось, в помещении пронесся ураган: вещи были разбросаны; чемодан уныло стоял в прихожей; пыль толстым слоем легла на поверхности; плед небрежно валялся на полу, а смятая подушка на диване будто вросла в него. Наконец, трубку сняла девушка, и Сергей заказал пиццу.

– Теперь постарайся не отдать швартовые, пока её привезут. Держу пари, ты забыл, какова еда на вкус!

Краснов снова разлил алкоголь. Опорожненная стопка вернулась на стол и приняла выжидательную позицию, пока доктор Хаос приступил к выяснению обстоятельств разрухи.

– Полагаю, самое время перейти к реанимационным мероприятиям. Начну с элементарного вопроса: что стряслось? И почему ты не подходил к телефону?

Краснов часто брал на себя роль справедливого обозревателя событий. Деликатный подход и умение объективно оценить проблему делали его гуру в делах, где всё казалось безнадёжным. Вследствие расширения сосудов на щеках Краснова рдел бархатный румянец. Он закинул нога на ногу, вслушиваясь в неразборчивый лепет приятеля.

– Он сдох, – ответил Никита, усиленно стараясь не закрыть глаза, но сила притяжения земли действовала на них по всем законам физики.

– Начало неплохое… А то, что мой мобильник умрёт следом за твоим, тебя не волнует?

Никита весело помотал головой.

– Твои родные оборвали мне телефон. Что заставило тебя так неожиданно исчезнуть? Насколько известно, всё было прекрасно: ты встретил ту девушку, прожужжал мне все уши с ней. А теперь не выходишь из дома и не вступаешь в контакт.