Часы отзвонили семь, и он отправился будить барона, приготовив два костюма: парадный, в который Александр переоденется перед началом собственно торжества, и нарядный, но попроще — в котором барон будет сейчас метаться, словно лев с подожженным хвостом, проверяя готовность.

Барон вскочил мгновенно, умылся, оделся и умчался по делам. Терри немедленно припахали к украшательству и прочим полезным работам, чтоб не слонялся без дела. Несколько часов спустя откуда-то с лестницы голос барона рявкнул так, что задрожали подвески на люстрах:

— Теренс! — и Терри полетел одевать его в праздничное и мигом переодеваться тоже.

— Надеюсь, что никто сегодня в обморок не упадет от восторга, — хмыкнул Александр.

— Не будьте таким скупым, милорд, вам что, пола в базилике жаль? Пусть падают, тем более это будет вполне заслуженно, вы сегодня на редкость сияюще выглядите.

— Я? Куда уж мне, старому, больному и немощному!

— Ну что за упаднические мысли, милорд? Это неправда, и вы это знаете. Хотя… мне отнести вас в экипаж на руках?

— Нет! — с наигранным ужасом воскликнул барон, рассмеялся, впрочем, тоже не совсем искренне. — Идем.

Наконец, подали экипаж. В нем расположились Дарин, Элеонора, и напротив них барон и Терри. Леди Нора, измученная процессом одевания и причесывания, была тиха и задумчива, а еще бледна до прозелени, хотя, возможно, в этом виноват был пышный свадебный наряд традиционного зеленого цвета — его шлейф из нежнейшего кружева ручной работы, аккуратно сложенный, Дарин держала на коленях.

— Нора, ты в порядке? — обеспокоился барон.

— Нет. Я боюсь, — сквозь крепко стиснутые — чтобы не стучали, — зубы прошипела женщина. — Остановите, я сойду!

— Очень смешно, — хмыкнул барон. — Кстати, прекрасный наряд, тебе очень идет.

Нора шмыгнула носом: когда-то в детстве она представляла себя в подвенечном наряде, на своей свадьбе — самой-самой красивой, счастливой и вообще, принцессой. Реальность оказалась жестока к ней. Уже в семь лет девочке объяснили, что она, несмотря на свою кровь и родителей, бастард, а значит, в качестве невесты ее будут рассматривать в последнюю очередь. Не будет принца, диадемы наследницы и драгоценностей.

Диадемы не было и сейчас, а вот фамильные драгоценности — роскошные, баснословно дорогие — были. Принца, конечно, тоже не было, но и имеющийся жених более чем устраивал ее. Роберт, ее без памяти влюбленный рыжий романтик Берт. Он был тем, кто сначала бесил ее до потери лица, потом заставил присмотреться к себе, заглянуть под свою маску ловеласа и дамского угодника, и найти там спрятанное ото всех, кроме самых близких, большое отзывчивое сердце, умение слышать и понимать, молчать и дарить тепло. И сегодня она станет его женой.

Экипаж остановился, Александр с помощью Терри выбрался наружу, подал сестре руку. У нее подкашивались коленки, так страшно было сделать первые шаги по устеленной зелеными коврами лестнице в часовню для беседы со священником. Но она справилась, гордо выпрямилась и вошла, в первом приделе поворачивая налево и входя в распахнутую перед ней и тотчас закрывшуюся за спиной узорчатую дверь. Внутри, вместо страха, поселилась радость, словно в утро дня рождения, когда еще не знаешь, что подарят, но чувство предвкушения заставляет сердце биться сильнее.

— Здравствуй, дочь моя, — с улыбкой поприветствовал ее старенький священник в праздничном облачении, жестом предложив присесть на обитую бархатом скамью чуть ниже кресла, в котором сидел. Элеонора изящно опустилась на сидение и вложила руки в его сухие морщинистые ладони, как велит обычай.

— Готова вступить в брак? — священник улыбнулся ей.

— Готова, — без колебаний ответила Нора.

— Вот и хорошо. Родители радуются за тебя в солнечной обители, девочка.

На глаза все же навернулись слезы, Нора прикусила щеку — не хватало еще разреветься. Священник снова улыбнулся, ободряя ее, затем сказал закрыть глаза. Нора повиновалась, уже зная, что увидит в зеркале чуть позже: на лбу — солнце с тремя лучами, идущими вверх и к глазам, и на левой руке — такое же, но с лучами к безымянному пальцу и к углам ладони. Освященное кипарисовое масло, смешанное с золотой пылью, было теплым, касание кисти — чуть щекотным.

— Вот и все, девочка. Иди. Жених уже ждет.

Нора глубоко вздохнула, улыбнулась и направилась становиться женой. У дверей «беседки» ее ждал Александр, ничего не спросил: не пройди беседа со священником как полагается, не было бы на ее лбу и руке знаков. Просто протянул спрятанную под серебристый, расшитый стилизованными волнами и кораблями, платок руку и повел вперед, по коврам, расстеленным в проходе между рядами длинных скамей.

Элеонора почти физически чувствовала, как скрещиваются на ней лучи чужих взглядов, эхо в базилике множило неразборчивый шепот. О, для нее не было секретом, что многие считали этот брак забавным казусом: бастард выходит замуж за Нареченного, какой пассаж! Но сейчас ей было безразлично любое мнение, отличное от ее мнения. Роберт уже ждал ее, украшенный такими же символами, с нескрываемым восторгом смотрел на невесту, сияя от счастья.

Александр шел медленно, давая пожилому священнику, венчавшему еще их с Норой родителей, время дойти от часовни до алтаря. Яркое солнце заливало базилику лучами, дробившимися на цветной калейдоскоп в витражах, золотая на зелени тень Священного Древа лежала на алтарном камне. Наконец, священник занял свое место, Александр передал сестру жениху с рук на руки и отошел к скамье.

— Майоре эт майорис! — голос у сухонького старичка был мало соответствующий его комплекции, глубокий, звучный, текст брачного обряда звучал на кинатьяре, как полагалось канонами.

Александр внимал словам, освященным веками, улыбался, сам не зная отчего, любовался Норой и Робертом, такими юными и прекрасными сейчас в своем счастье. Вот прозвучал вопрос, от которого обычно замирают сердца всех присутствующих на свадьбе: «Есть ли кто-то, кто скажет слово против этого брака?» Но в базилике воцарилась тишина, слышно стало, как воркуют голуби под куполом храма. Здесь не было и не могло быть тех, кто пошел бы против воли барона Тарья и посмел бы сказать хоть что-то.

— Объявляю вас мужем и женой, — торжественно провозгласил священник.

У Александра внутри образовалась странная воздушная легкость, словно исчезло что-то, давившее ему тяжким грузом на душу. Служки поднесли священнику бархатные подушки с венцами, чем-то напоминающими венец Зимнего Ангела, шкатулку с кольцами. Когда кольца украсили руки теперь уже супружеской пары, Нора часто заморгала.

— Ну, что же вы, новобрачный, — с мягкой укоризной шепнул священник. — Целуйте супругу.

Роберт опомнился, привлек жену к себе. В груди что-то сладко екнуло: первый их поцелуй, самый-самый первый! Он постарался, чтобы любимая запомнила его на всю их будущую жизнь. Священник даже слегка хмыкнул, призывая пару оторваться друг от друга. Оба казались ошеломленными чем-то, но это он уже видел, так бывало, когда пара до конца не верила в то, что счастье возможно. Отмерли, наконец, гости, поднялись с мест, полетели в воздух первые горсти зерна и лепестки — где только взяли в это время года? небось, с южного побережья живые цветы везли! — и золотые и серебряные монеты. Монеты потом соберут служки — это пожертвование храму, зерно будет так же тщательно собрано, перебрано, и из него испекут хлеб для бедных.

Новобрачные двинулись к выходу, сопровождаемые улыбками и пожеланиями счастья.

Дальше был праздничный прием, полноправной хозяйкой которого стала леди Элеонора Тарья, и все, кто смотрел на нее свысока, могли утереться: она все равно получила имя рода по праву, а вместе с ним и право на половину наследства. Ну, и мужа, конечно, она получила самого лучшего мужчину!

Александр, подняв несколько бокалов за здоровье молодоженов, удалился к себе в спальню, полежать пару часов в тишине и покое. Что ж, он сделал это, теперь не страшно, что род прервется на нем. Он твердо верил в то, что Роберт и Нора не позволят такому случиться. Скрипнула дверь — пришел Терри, который не смог оставить барона в одиночестве.