Мама прожила с отцом двадцать шесть лет. Это слишком большой срок для человека, чтобы иметь возможность выбраться из состояния потери и апатии. Любовь Джеймса и Морриса жила три года, но я видел, какими были их отношения. Насколько счастливы они были вместе. Я все старался поставить себя на их место, но не мог. Тогда я думал о тебе. О том, что у меня тоже, возможно, рано или поздно появится связь.

И я не хотел ее.

А дни продолжали сменять друг друга, один за другим. Они превратились в бесконечную череду рутины, где ничего не меняется и вряд ли когда-нибудь изменится. Тогда я говорил бесконечно: что буду готовить на завтрак, куда мы отправимся с ним на прогулку. Каждый вечер я читал ему книги или журналы по дизайну интерьера, не забывал показывать картинки. Когда ему не спалось, мы вместе смотрели фильмы: я усаживал его на диван, прикрывал пледом и сидел с ним в обнимку, глядя на экран с таким же неинтересом, как и он.

Первый прорыв произошел, когда после утренних процедур он сидел на стуле перед зеркалом в ванной. Сперва я высушил ему волосы, затем начал их расчесывать, говоря, как сильно они отросли и что вскоре придется идти в парикмахерскую. Тогда он впервые заговорил. Едва слышно, я скорее увидел, как его губы двигаются в отражении, чем услышал. Он спросил меня хриплым шепотом: «Зачем?»

Я растерялся. Все смотрел на него и ни слова не мог вымолвить. Столько эмоций разом всполошилось во мне, хотя они никак не отражались на лице. А Джеймс ждал ответа. Смотря в зеркало на свое бледное, осунувшееся лицо, он слышал меня.

Я ощутил давление, которого никогда раньше не испытывал. Ни в какой ситуации. Даже с тобой. Я знал, что то, что я отвечу, может подарить ему надежду так же, как и погаснуть вовсе.

«Потому что ты нужен мне».

Больше он ничего не сказал. Мне казалось, что что-то проскользнуло в его глазах, что-то сродни желанию вернуться, искры жизни. Но она исчезла так быстро…

Я продолжил расчесывать его светлые волосы, а пальцы словно онемели. Я даже не чувствовал расческу в своих руках. Все в груди дрожало, меня словно бил мелкий озноб. Мне казалось, что я все испортил. Что ответил не так, как нужно. Что я собственноручно уничтожил его.

Но мои страхи не оправдались. Джеймс становился осознаннее, сперва едва заметно, никто, кроме меня, не увидел бы разницы. Он делал то, что я хотел, еще до того, как услышит окончание фразы, а его глаза… они не выглядели стеклянными. Я видел по ним, что он не просто слышал, а слушал меня. Будто он действительно старался выкарабкаться из своего состояния. Ради меня. Потому что он нужен здесь. Потому что я ждал его.

С того момента я почувствовал ответственность. Я воодушевился, хотя вел себя как обычно, в страхе спугнуть удачу. Я продолжал жить за нас обоих, ни на секунду не позволяя Джеймсу остаться одному. Еще я начал задавать вопросы, пусть он сперва и не отвечал на них. Спрашивал, что он хочет на ужин? Какую книгу прочесть ему следующей? Какую рубашку ему лучше надеть с белыми джинсами? Я сам отвечал на них. Продолжал выбирать вместо него, пока он не найдет в себе силы. И постепенно он их находил.

Он начал задерживать взгляд на картинках, которые я ему показывал. Следил за тем, что происходит на экране телевизора, когда я включал передачи. Даже его дыхание изменилось: он стал дышать не мерно и спокойно, а глубже, естественнее. Я не представлял, каких сил ему стоило это возвращение. Но благодарил бога за то, что он не сдается.

Что он пытается вернуться к жизни.

Прошло еще несколько недель, прежде чем на его лице начали отражаться маленькие эмоции. Месяц, прежде чем он сам выбрал, что ему надеть. Полгода, прежде чем начал совсем чуть-чуть участвовать в повседневности, беспрекословно выполняя маленькие поручения, что я вверял ему. Я просил помыть фрукты, и он их мыл. Просил почистить зубы перед сном, и он чистил. Заправить постель, и он заправлял. Я радовался ему, как ребенку, который делает первые шаги. Неуверенно и неумело, будто привыкая к новому навыку, но он шел, и я всегда готов был поймать его при падении.

Спустя год он уже несмело поддерживал со мной диалог. Мы говорили на отвлеченные темы, он больше не спрашивал меня, зачем и что я делаю: просто общался, при этом постоянно прислушиваясь к себе, будто оценивая свои слова. И с каждым разом, не встречая моего сопротивления, он становился смелее. Говорил мне, как лучше задрапировать шторы, какой цвет будет подходить моему тону кожи и что мне не идет запах сигаретного дыма. Счастье — слишком слабое слово, чтобы описать то, что я чувствовал с каждым его новым шагом навстречу. Тогда я все еще прятал от него ножи, внимательно следил за всеми острыми предметами, убирая их туда, где он не сможет их достать. Я сам оживал вместе с ним, то, что раньше было страшной реальностью, превращалось в невыносимо долгий, страшный сон. Я словно проснулся.

Со временем к нему начал возвращаться характер. Он мог спокойно отказывать мне, когда ему что-то не нравилось. Мог поспорить со мной и уговорить выйти на вечернюю прогулку. Он снова заинтересовался своим любимым делом, уже сам подходил ко мне с журналом, на который я подписался, чтобы обсудить со мной последние тренды в дизайне и стиле. Мы начали менять квартиру, устроили ремонт, перекрасили все стены, переклеили обои, убрали старые вещи, а вместе с ними все, что напоминало о Моррисе.

Мы не говорили о нем совсем. Не ходили на кладбище. Пропустили его годовщину. Но он жил в наших сердцах. Так мы строили свой собственный мир, маленький, странный, где были только я и Джеймс. Колин, я даже не думал о тебе тогда. Ты казался чем-то далеким и ненастоящим, несуществующим. Ты не был нужен мне в новой реальности. Тебе не было в ней места.

Мне не было в ней места. Последние слова бьют сильнее, чем я ожидаю. Сильнее, чем нерушимая связь, что вы создали. Я понятия не имел, что все так. Даже не представлял, насколько все сложно.

Я чувствую легкое головокружение, сердце заледенело в груди и теперь висело тяжелым камнем. Кажется, что воздуха не хватает, но тем не менее перехожу к следующей странице.

Когда ты дергаешься, я понимаю, что ты стыдишься этой части письма. Потрепанных, скомканных страниц, где ручка так вжималась в бумагу, что я четко ощущаю ее рельеф.

— Может, не сразу?.. — твое мягкое сопротивление так пропитано надеждой и осторожностью, что я готов сделать все, что угодно, только бы не слышать больше такого голоса. Ты расскажешь мне, если я заставлю. Теперь расскажешь. Потому что боишься потерять меня.

Мое сердце сейчас не выдержит. Это именно то, о чем неустанно говорит мне Броуди: я не заботился о твоих чувствах. Как и ты о моих. И вот, куда мы пришли. Вина передо мной заставляет тебя становиться на колени.

Я не знал. Я понятия не имел, что за твоими плечами настоящий ад. Как мучительно рыться в болезненных воспоминаниях, а тем более рассказывать все самое постыдное своему соулмейту?

Мое сердце щемит от грусти и нежности. Я хочу обнять тебя. Хочу обвить руками и вытащить из болота, в котором ты увяз.

Поэтому я качаю головой. Прости, Морган. Уже поздно откладывать.