Он полусидел на своей постели и смотрел на спящего Джея. Тот спал крепко, видимо, сказалось то, что Моррис чувствовал себя лучше, хотя обычно он просыпался от каждого шороха. Я не сразу заметил, что по осунувшемуся лицу Морриса струились слезы. Он никогда не плакал. Даже Джеймс однажды признался, что ни разу не видел его слез. Тогда я впервые понял, насколько ему больно. Насколько он хотел жить, насколько не был готов умирать.

Сперва он не заметил, что я проснулся. А я лежал, не двигаясь, потому что увидел то, чего не должен был.

Костлявыми пальцами он скользил по лицу Джея, нежно и мягко играл с его волосами, а лицо его исказилось от беззвучного плача. Оно до сих пор стоит у меня перед глазами, так не похожее на моего брата. Я помню ту ночь настолько ясно, будто все случилось вчера. И то, как мерно гудели приборы, как падала тень от стрелки часов на стене. Все казалось дурным сном, но все же было явью. Все детали, вся тяжесть давили на меня, сдавливали горло. Я словно осознал, как на самом деле все плохо. И не выдержал, когда услышал его хриплый шепот. Он спросил: «Господи, за что?»

Когда я подал признаки жизни, не сдержав всхлип, он тут же спрятал лицо руками. Опустил голову, словно устыдился своей слабости. Он не хотел, чтобы я увидел его таким. Он никогда не хотел казаться слабым. Но, тем не менее, он попросил меня. Таким же хриплым шепотом он попросил меня не бросать Джея.

Я не мог не пообещать ему. Не мог не дать слова, когда ясно видел, что мучило его больше всего. Не болезнь. Не смерть. А оставлять самое ценное здесь, без него.

Двадцать четвертого декабря он не проснулся.

Я не понимаю, как ты пережил ту ночь. Я представить не могу, через что ты прошел. Все, что я ощущаю — безмерную, невыносимую тяжесть. Меня бы она раздавила, Морган. Я бы не справился.

Но ты сидишь передо мной. Смотришь на меня отчаянно, поджимаешь губы, а страницы в моих руках еще не кончились. А я не могу читать. Не могу.

— Морган, — ты не реагируешь. Застыл, замер как статуя, бледный и уязвимый, словно через меня тебе пришлось пережить все это снова. У меня ощущение, что кто-то ковыряет вилкой в моем сердце, пытаясь намотать его на зубья.

Мне хочется прикоснуться к тебе. Обнять, прижать к себе, забрать всю твою боль, впитать ее в себя через кожу. Но я не знаю как. И не понимаю, зачем нужны соулмейты, если у них нет такой функции. Если мы не можем облегчить страдания, переносимые любимыми.

Я стоял возле кровати, когда Джей старался разбудить его. Он рыдал, тряс безвольное тело Морриса, кричал на него, приказывал проснуться. Он отбивался от врачей, все звал меня на помощь, орал, что все это ошибка, просил врачей спасти его.

Ему вкололи успокоительное. А я стоял рядом и ничего не мог сделать. Колин, я ничего не сделал. Потому что ничего, совсем ничего не чувствовал.

Я занимался организацией похорон. Документами. Выбирал могильную плиту, фотографию и костюм, в котором будет похоронен Моррис. И никогда не оставлял Джея без присмотра.

Во время похорон я держал его за руку. Мы вместе прощались с Моррисом, только я, в отличие от Джея, не плакал, хотя мне тоже было больно. Но эта боль казалась искусственной.

Без Морриса семья перестала существовать. Никто не был счастлив. Дом казался потухшим, пустым, неправильным, если можно так выразиться.

Тьма и мертвая тишина, стоило нам вернуться домой после похорон, ударила по обоим. Тогда у Джеймса случился нервный срыв. Он кричал, он крушил все вокруг, все фотографии на стенах, где они с Моррисом улыбались своей жизни, слетали на пол и разбивались вдребезги. Он переворачивал мебель, неистово кричал, посуда и книги летели в стены — все, что некогда было частью их с Моррисом быта, превращалось в груду мусора. Я старался остановить его, в итоге мне пришлось применить силу, я сжал его в объятиях и повалил на диван. Он вырывался так отчаянно, плакал так горько… а я продолжал сдерживать его ярость, пока он окончательно не затих в моих руках.

Следующие три недели Джеймс ни на что не реагировал. Он сидел и часами смотрел в одну точку, и ни одна эмоция не отражалась на его лице. Как пустая оболочка. Его жизнь словно вытекла со слезами на похоронах.

Он выглядел совсем как мама, Колин. Выглядел так, словно умер вместе с Моррисом. Словно я потерял их обоих.

Я заботился о нем как мог. Я обращался к специалистам, к продвинутым психотерапевтам и психологам, обратился в клинику, где специализировались на соулмейтах, потерявших свою вторую половинку. Они слушали, что я говорил, но я тут же отказался от первого совета: оставить Джеймса на их попечение. Передавать его в руки профессионалов казалось мне кощунственным, я не мог поступить так с соулмейтом Морриса, который также и моя семья. Оставить его в неизвестном месте, где он никого не знает, потерянного и сломленного… это сродни отказа от него. Я кормил его, переодевал, водил в туалет, укладывал — вся забота о нем лежала на моих плечах. Сперва я делал все молча. Не мог заставить себя говорить. Пока не поймал себя на том, что начинаю кидать фразы в никуда, будто общаюсь сам с собой. Как с годовалым ребенком, слишком послушным и молчаливым, я описывал, что делаю. «Сейчас мы с тобой примем ванну, смоем с тела всю грязь. Подними руки, нужно снять кофту»… и он беспрекословно подчинялся мне, как робот, которому задали команду для исполнения.

Он пугал меня, Колин. Его состояние, которое я помнил так хорошо, висело надо мной как дамоклов меч. Мне казалось, что момент, когда он решится свести счеты с жизнью, вот-вот настанет, а я не успею углядеть, ничего не смогу сделать.

А каждую ночь мне снился плачущий Моррис. Он смотрел на меня в той полутьме палаты, его лицо разноцветное от огоньков на елке, и он все просит меня не оставлять его соулмейта. Я всегда просыпался. Шел в комнату Джеймса, чтобы проверить, дышит ли он, и в итоге оставался там до утра, все думая, как мне вернуть его к жизни.

И в то же время я думал, а надо ли? Кто я, чтобы заставлять его жить? Имею ли я право держать его, если он желает умереть? Обещание, данное Моррису, поймало меня в капкан. Но даже без него… смог бы я просто смотреть на то, как Джеймс умирает?..

Что бы ты сделал, Колин? Как бы ты поступил?

Я заново прокручивал в голове все моменты нашей совместной жизни. Как мы проводили время вместе, все втроем. Тогда мне казалось, что это будет длиться вечно: и задушевные разговоры за чашкой чая поздней ночью, и настольные игры, которые так любил Моррис, и споры из-за мелочей, разбавляющие их идиллию. И то, как они втягивали меня в свою маленькую семью, делая все, чтобы я не чувствовал себя лишним. Они не жалели на меня времени, никогда не показывали, что мое присутствие им в тягость.

Я скучал по ним. Скучал по прежней жизни, по ощущению полноценности, что она приносила. Я больше не мог терять. Я не хотел оставаться один. И не знал, как вытащить его. Не знал, там ли еще прежний Джеймс или его уже давно не осталось.

Отчаяние заглатывало меня. С каждым днем я все больше боялся, все меньше уверенности чувствовал. Но я продолжал заботиться о нем, каждый день, каждый час. Мне давали советы, подсказывали, что я должен говорить с ним, общаться, заставить его почувствовать себя нужным. Я читал статьи и научные рефераты, пока он спал, все больше узнавая о том, какие необратимые последствия следуют за разорванной связью. И то, что я узнавал, вгоняло меня в уныние все больше.