Я перехожу к следующему листу, положив предыдущий за остальными. Я не откладываю их в сторону, продолжаю сжимать в руках, потому что для меня они гораздо больше, чем просто письмо с историей. Здесь ты. Твои сердце, чувства, вся твоя жизнь.

Следующий лист более мятый, чем предыдущие. Здесь даже есть зачеркивания, словно ты тщательнее искал нужные слова. Решался, рассказать или нет. Или находил более мягкую форму подачи. Морган… самому больно, а все равно заботишься обо мне.

Я знаю, что самая трудная часть начинается здесь. И хотя я читаю с трудом, переизбыток эмоций бросает то в жар, то в холод, я не могу остановиться. Я чувствую себя так только полчаса, а ты — всю жизнь.

Не мешкая, я решительно впиваюсь глазами в твой почерк.

Хотя он тоже сирота, я привыкал к Джеймсу долго, как и он ко мне. Он был своенравным, эгоцентричным, даже капризным. В принципе, так ведет себя большинство людей, занимающихся искусством. Правда, ты исключение.

Он занимался дизайном интерьера. Я помню момент, когда он впервые пришел в гости на ужин, чтобы официально познакомиться со мной, и первым делом оценивающе оглядел квартиру. Он тут же начал выявлять недостатки, говорить, что мебель старая и ее давно уже стоило заменить на что-то более яркое и современное. Сперва я промолчал. Но стоило ему высмеять одну из любимых отцовских картин, не сдержался. Я сказал, что на работу его сюда не приглашали и в сомнительных талантах мы не нуждаемся.

Моррис был ошеломлен моим поведением. В конце концов, мне было двадцать лет, достаточно взрослый, чтобы держать себя в руках. Но тогда мной двигал страх: мне казалось, что Моррис отказывается от меня. Вышвыривает за борт, собираясь построить свои отношения, изменить все, что, как мне казалось, нам обоим было дорого. Мы никогда не прикасались к вещам родителей. Это казалось естественным — жить так, словно трагедии никогда не происходило. И что задело меня больше всего — Моррис не спорил с ним. Он тоже хотел начать новую жизнь, в чем потом мне признался. И сказал, что хочет, чтобы я оставался частью его жизни, потому что я — его семья. И оставлять меня одного он не собирался.

Джеймс тогда ужасно оскорбился. Сказал, что, как и предполагал, от соулмейтов одни неприятности, и он не собирается общаться с грубым чурбаном, плевать он хотел, брат я его любовника или нет. Наши отношения начались не с самой лучшей ноты.

И все же Моррис любил его. Он делал все, чтобы улучшить отношения между нами, старался угодить нам обоим, хоть и предпочитал мне Джеймса. Но это было неизбежно: все же Джеймс его соулмейт. Я понимал это, и чем чаще видел их вдвоем, тем больше хотел найти свою родную душу. Они казались такими близкими, им даже слова не были нужны: они понимали друг друга с полувзгляда, хотя находили ценными совершенно противоположные друг другу вещи. Удивительно, как уникально сочетались их характеры: они дополняли друг друга от начала и до конца, будучи абсолютно разными.

Мне казалось, что раньше, когда мы жили вместе, Моррис просто притворялся счастливым. Даже его улыбка изменилась, осталась такой же широкой, но выглядела настоящей. Я понял это, только когда увидел разницу. Его глаза горели, он стал игривым и словно… свободным. Тогда я не знал, как это описать, но сейчас понимаю, что свобода — самое подходящее слово.

Чем чаще мы ссорились с соулмейтом Морриса, тем чаще я садился за руль. И хотя Моррис, пусть через силу, но старался поддерживать меня, перспектива потерять меня из-за того, что я поддамся злости и совершу ошибку, пугала его. Так мы с Джеймсом заключили перемирие. Он стал первым, кто предложил сложить оружие. Сказал, что Моррис заслуживает спокойствия. Он заслуживает семью, о которой всегда мечтал. Джей еще добавил, что устал видеть, как Моррис дергается от каждого звонка и постоянно смотрит на часы в ожидании моего возвращения. Тогда Джеймс смотрел на меня так, что я осознал: он гораздо больше понимает Морриса, чем я, несмотря на наши кровные узы.

Тогда я понял, насколько он ценит его. И это смягчило мое отношение. Пусть мы с ним частенько обменивались колкостями, но в присутствии Морриса вели себя дружелюбно настолько, что иногда сами забывали, что на самом деле мы друг другу не нравимся.

Так сколачивалась наша непростая семья. Мы переехали на новую квартиру, и хотя я не особо горел желанием жить с ними, Моррис настоял. Он хотел еще немного побыть вместе, по крайней мере, до того момента, пока я не найду своего соулмейта. Наверное, он очень хорошо меня понимал. В конце концов, мы братья. Не позволяли никому увидеть наши переживания, даже друг другу. А Джеймс стал для него именно той отдушиной, человеком, который понимает тебя полностью. Прямо как наш отец, который доверял исключительно маме.

Совместные праздники, путешествия, прогулки и вечерние семейные посиделки стали привычными. Ссорились мы с Джеймсом, только когда играли в монополию. Моррис воплощал все то, чего ему так не хватало в нашей собственной семье — целостность. И хотя я тоже чувствовал тепло, но глядя на них, не мог перестать казаться себе лишним. Пусть они делали все, чтобы я чувствовал себя частью семьи. Мне не хватало тебя. Я хотел встретиться с тобой. Узнать твое имя, чтобы сидеть рядом с ними и радоваться по-настоящему.

Моррис сделал ему предложение в двадцать семь лет. А через полгода у него диагностировали рак.

Я смотрю на тебя. Ты сидишь напротив, голова чуть опущена, пальцами придерживаешь лоб. Твои волосы растрепаны, взгляд тусклый, непроницаемый. Ты знаешь, на каком я моменте. По глазам видишь.

Твой почерк изменился. Слова стали неаккуратными, приплюснутыми, словно ты едва выжимал их из себя.

Он не показывал, как ему тяжело, даже когда мы узнали о диагнозе. Не жаловался на ухудшающее зрение и головные боли. Моррис все говорил, что с кем не бывает, кто он, чтобы жаловаться. Говорил, что справится. Что когда-нибудь мы будем вспоминать эти страшные дни и улыбаться, что все закончилось.

Он говорил, что не оставит нас.

Не важно, какое лечение мы пробовали, сколько денег отдавали — лучше ему не становилось. Он перестал есть, стал слабым и уставшим. Когда ему стало совсем плохо, его положили в больницу. Я приходил каждый день, а вот Джей был с ним все время. Он не отходил от его постели и выглядел куда хуже, чем сам Моррис. Джеймс никого не терпел, устраивал врачам и медсестрам концерты, стоило им хоть немного обделить Морриса вниманием. Тогда мы стали настоящей командой. По-настоящему сблизились, ведь нас объединяло одно горе.

Для меня все отодвинулось на второй план. Моя жизнь. Мое Имя. Мечты. Они перестали существовать в стерильных стенах больницы, они были не нужны тогда. Все, чего мне хотелось — чтобы Моррису стало лучше. Я ждал чуда.

Чуда, которое не позволит моей жизни развалиться на части.

Он умирал год. Но его смерть все равно оказалась неожиданной. Знаешь… пока он болел, пока держался, нам с Джеймсом всегда было, чем заняться. Мы носились с Моррисом как сумасшедшие, сменяли друг друга в больнице, заботились о нем, делали все, чтобы он жил с комфортом. Но когда он умер… он забрал с собой все, Колин.

Он чувствовал, что умирает. За день до своей смерти, я увидел, как он плачет. Ночью двадцать третьего декабря, когда ему стало немного лучше и они с Джеем провели вместе хороший день, как в старые добрые времена. Он заснул на его кровати, я — на диване. Я помню, что в ту ночь мы не выключали небольшую елку, которую я приволок и украсил к празднику, оставив под ней аккуратно запакованные свертки и коробки. Джей написал мне целый список подарков для Морриса, думал как сильно они его обрадуют. Елка светилась разноцветными огнями, скупо освещая палату и придавая ей вид небольшой комнаты. Не знаю, что заставило меня проснуться, но когда я раскрыл глаза, то увидел, что Моррис не спал.