Я перечитываю конец предложения несколько раз, прежде чем читать дальше. Сжимаю листы, которые и так выглядят не лучшим образом, переживая утрату вместе с тобой. Наполняя твой почерк собственными эмоциями. В голову приходят воспоминания, как ты вел себя в нашем доме. Осторожно, неуверенно, будто возвращался в давно забытый мир.

Когда отца не стало, я был твоего возраста. Моррису только исполнилось двадцать два. Отец ехал на деловую встречу, опаздывал. Авария произошла по его вине. Именно тогда я понял, насколько семья зависела от него, потому что, лишившись главной опоры, она начала разваливаться.

Особенно это сказалось на маме. С того момента, когда она прощалась с ним на похоронах, ее будто подменили. Она стала рассеянной, потерянной, ее улыбки, которые она бросала в никуда, скорее напоминали дань старым привычкам. Моррис все старался достучаться до нее. Он носился с ней, как одержимый, постоянно твердил, что мы справимся, потому что вместе. Что у нее есть мы.

Он буквально умолял ее вернуться к нам. Но ни просьбы, ни мольбы на нее не действовали. С каждым днем она становилась словно старее, медленнее. Она по-прежнему готовила и приглядывала за домом, но делала это скорее автоматически, даже не понимая, что происходит.

Но Моррис все равно не сдавался. Неожиданно он занял место отца, начал учиться с отличием, назначал меня ответственным по дому, когда ему нужно было идти на занятия. Так шли неделя за неделей. Я ходил в школу, возвращался домой, чтобы увидеть, как мама медленно подметала полы, но не чтобы убрать грязь, она даже совок не брала. Просто вела метлой из стороны в сторону, смотря в одну точку, будто подсознание само занимало ее руки. И она молчала. Практически не разговаривала с нами, едва ела, забывала о естественных вещах. И все чаще я видел ее, одиноко сидящую на стуле, смотрящую в окно. Она могла сидеть так часами, ее губы пересыхали от жажды, но она все равно не пила.

Как если бы встать и налить воды было непосильной задачей.

Зато Моррис менялся. Становился старше, ответственнее. Я не знаю, откуда он находил силы, потому что у меня самого их не было. Я часто запирался в комнате, только бы не слышать безвольного шарканья и гробовой тишины, что воцарялись дома каждый раз, не будь там Морриса. Тогда я все чаще возвращался к мыслям об Имени. Становился старше, понимал больше и хотел его гораздо сильнее. Человека, кто сможет понять меня. С кем можно разделить свою историю, чувства и переживания, которые тогда я держал исключительно в себе. Ты словно стал моим воображаемым другом. Я отвлекал себя мыслями о том, как ты живешь, какие у тебя родители, думал, через какие трудности ты проходишь. Мне хотелось разделить их с тобой.

Наверное, это все выглядит как жалобная история. Но я не хочу разжалобить тебя. Я просто хочу, чтобы ты знал. Давно хочу.

Я снова отрываюсь от письма, потому что слезы жгут глаза. Стараясь не встречаться с тобой взглядом, я поднимаю лицо кверху, в надежде сдержать слезы, но они все равно скатываются с уголков моих глаз. Теперь, зная, что Моррис мертв, я не могу перестать думать о том, что ты остался один. И некому было тебя поддержать. Некому защитить.

И ты так ждал меня. Уже тогда, ты так надеялся, что мы будем вместе. Прямо как я. Только вот, в отличие от тебя, я не проходил ни через какие трудности.

— Колин, ты не должен… — говоришь ты осторожно, но я только качаю головой, прерывая тебя. Я не могу слышать твой голос.

Я должен, Морган. Я должен знать. Но мне так больно за тебя.

Так прошло полтора года. Моррис нанял маме сиделку, она приходила, когда я был в школе, а уходила только тогда, когда Моррис возвращался с работы. Уже тогда он вошел в наследство, на его плечах лежало то, что осталось от отцовского бизнеса.

Я не знаю, как это произошло. Не знаю, как так получилось, что мама осталась без присмотра. Но двадцать второго февраля, когда я пришел домой, там не было никого.

Моррис сказал мне, что она выпала из окна. Мыла его, поскользнулась и слетела вниз. Думал, что я поверю. Но я знал, что она спрыгнула сама. Думаю, это была первая осознанная вещь, которую она сделала за последний год.

Моррис не плакал. Наоборот, он словно избавился от груза, и, признать, отчасти я чувствовал то же самое. Она не хотела жить без отца, не могла. И ни он, ни я не могли ее в этом винить. Мы стали сиротами еще в день автокатастрофы.

С того самого дня он не оставлял меня одного. Его отношение изменилось, он стал шумным, живым. И хотя мы никогда не говорили о прошлом, предпочитая оставить чувства при себе, думаю, именно тогда мы стали настоящей семьей. Начали жить с нового листа, узнали друг друга получше, стали настоящими братьями. Он был мотором, солнцем, ярким и громким, благодаря ему устраивались все праздники, это он не боялся проблем, разрешал одну за другой, как если бы у него была волшебная палочка. Он никогда не унывал. Не расстраивался. Для него жизнь была игрой, он ничего не боялся, словно у него было автосохранение. Колин, ты бы полюбил его. Его все любили. У него был талант к разговорам, он мог расположить к себе за секунды. Он… Если в него бросить камень, он бы поймал его и со счастливой улыбкой сказал, как давно такой искал. Единственный раз, когда наши мнения разошлись — когда я увлекся автоспортом. Не знаю, отчего меня так тянуло за руль, но стоило мне получить права, как я начал испытывать машины на прочность. Прибыль с бизнеса позволила мне заниматься автогонками, участвовать в небольших соревнованиях. За рулем я успокаивался. Скорость позволяла мне жить только в одном моменте, я гнал и маневрировал, чтобы остудить голову. Моррису это не нравилось, но остановить меня он не мог. Он не приходил на соревнования, говорил, что смотреть на это не сможет. Но я и не просил. Я больше представлял, как однажды в толпе зрителей будет стоять особенный человек, чье имя я надеялся увидеть на своем запястье.

Вскоре все снова изменилось. Когда на его руке проступило имя, он был так счастлив. Невзирая на то, что оно мужское, а он всегда хотел детей. Он смеялся и говорил, что у него уже есть один ребенок. Даже когда Джей оказался одним из тех, кто не верит в соулмейтов, Моррис не отчаялся, все равно добился его. У него ушел год. Год, когда ты смог сломать мою оборону за несколько дней. Слышал бы это Моррис, он бы аплодировал тебе стоя.

Я завидовал ему тогда. Откровенно говорил, что это несправедливо, что он получил Имя первым просто потому, что старше. Он всегда смеялся и дразнил меня, напоминая, что утер всем нос, потому что даже у родителей оно проявилось позже. Это старая семейная традиция: чтить и ждать свою вторую половинку. Хотя иногда мне становилось страшно получить Имя, я ужасно боялся, сколько всего обо мне Моррис мог тебе рассказать. А учитывая, что он старше меня, компромата у него было слишком много.

Я улыбался сквозь слезы, даже несмотря на то, что в историю вошел Джеймс. Я улыбался твоим попыткам разрядить обстановку, тому, как ты сопоставляешь меня со своей семьей, как представляешь реакцию близких на меня, словно стараясь смягчить для меня собственные страдания. Но я все равно чувствовал себя так… будто я часть твоих воспоминаний. Словно ты сам вплел меня туда, еще с детства мечтая о моем присутствии.

Я столько узнал о тебе. За несколько исписанных страниц ты открылся мне с совершенно другой стороны. С той, которую я так долго ждал. Теперь я знаю, почему ты водишь спортивную машину, как так быстро мог сократить расстояние от Бристоля до Лондона.