Ты достаешь пухлый конверт из внутреннего кармана пальто и протягиваешь мне.

Я не сразу принимаю его.

Мы сидим в гостиной снятого тобой номера в отеле. Странно, что все важное, что с нами происходит, случается в машине, в подворотнях, перед домами чужих людей и в оплаченных комнатах. Словно у нас нет своего места. Наши встречи словно разбиты на маленькие детали кубика-рубика.

Мы так долго не могли сложить его правильно, что попросту поломали.

Я все еще не могу прийти в себя от пережитого шока. Я чувствую, что все меняется, и страх охватывает меня с головой, прессует в маленькое бесхребетное существо, крепко зажатое в тисках измененных обстоятельств.

Ты делаешь все, что можешь, чтобы помочь мне привыкнуть к новым условиям. Обращаешься со мной как опытная сиделка, хотя самому больнее, чем мне. Я вижу. Чувствую. Ты даже горячий шоколад нам заказал. Заставил меня отпить пару глотков. Он приторно-сладкий, со вкусом твоей заботы: несуразной и старательной. Сердце щемит от твоих поступков.

— Если ты не готов…— твой взгляд меняется. Становится понимающим и жалостливым. Он действует на меня лучше любых слов. Я выхватываю письмо из твоих пальцев, прижимаю к груди и качаю головой.

Я никогда не рисовал на черновиках. Не растягивал написание картины бесконечными пробами. Не останавливался и не обращал внимания на сомнения и лишние мысли. И с тобой готов снова открыть чистовик.

Я готов услышать тебя.

Я раскрываю пухлый конверт, вытаскиваю исписанные страницы. Все происходит как в замедленной съемке. Я снова как во сне. И при этом мне страшно проснуться. Потому что знаю: в этих страницах — ты. Настоящий.

Прежде чем начать чтение, я смотрю на тебя. Ты нервничаешь так же сильно, как и я, сжимаешь кружку с горячим шоколадом, тяжело дышишь и стараешься не смотреть мне в глаза, словно до сих пор не уверен, правильно ли поступаешь. Мои пальцы дрожат. После того, что я уже узнал, мне самому страшно шагнуть в твою жизнь.

Нет. Мне всегда было страшно.

И все же я опускаю взгляд на страницы. Вглядываюсь в твой аккуратный, деловой почерк, который теперь кажется мне пропитанным волнением и неуверенностью. Некоторые буквы словно выпрыгивают из слов, будто ты писал их с трудом.

Я глубоко вдыхаю и начинаю читать. Слово за словом, предложение за предложением, я впитываю каждую строчку. Воображение само рисует мне каждую деталь истории, и я оказываюсь в твоей жизни.

Я не знал, что начинать письма так сложно. Несколько раз я думал, что это плохая затея, лучше рассказать тебе все самому. Но как только решался, понимал, что не смогу высказать все, глядя тебе в глаза. Знаю, что малодушничаю, но ничего не могу с собой поделать, по-другому у меня не получится. Прости меня, что ты узнаешь об этом вот так.

Нас в семье было четверо. Мой отец, Томас Харт, строгий и деловой человек, который постоянно ругался на нас за любой беспорядок, владел сетью отелей в Англии. Будучи детьми, мы довольно редко проводили с ним время, он был поглощен своей работой. Но я не могу сказать, что он был плохим отцом. Он был справедливым. Хвалил нас, когда мы заслуживали, отчитывал, если проказы выходили из-под контроля. Он редко улыбался. Знаешь, я практически не помню его улыбки. В памяти отпечаталось только строгое лицо. Даже на фотографии он выглядел довольным только один раз: на свадьбе с моей матерью. Но я думаю, ты бы ему понравился. Он увлекался искусством, завороженно смотрел на картины, не жалел денег на их покупку. Вы бы нашли общий язык.

Маму звали Роуз. Роуз Хиггс. Она была полной противоположностью моего отца: всегда в хорошем настроении, словно только что выиграла в лотерею. С ней не заскучаешь: она могла любую проблему превратить в самое смешное воспоминание и из любых трудностей находила самый простой выход. И пусть впоследствии она изменилась, но запомнил я ее именно такой. Не знаю, как так получилось, что они никогда не ругались с отцом. Если с нами он мог обращаться холодно, то с ней разительно менялся. Он был учтив, галантен, по-своему добр, а иногда, за закрытыми дверьми их спальни, я даже слышал его смех, теплый и низкий. Когда такое происходило, я часто проверял свое запястье. Я тоже хотел человека, с которым смогу свободно улыбаться и смеяться.

Я бы хотел показать тебе их фотографии. Все соседи, с которыми общалась мама, говорили, что пусть внешностью мы пошли в отца, но характер нам достался от мамы. Точнее, так говорили о Моррисе. Я и выглядел, и вел себя зачастую как отец, даже глаза у меня были, как у него, в то время как у Морриса они просто зеленые. Я старался равняться на него. Хотел получить благосклонность, в то время как Моррису было плевать, нравится он отцу или нет. Иногда я завидовал его непосредственности. Мне тоже хотелось прогуливать занятия, веселиться с друзьями, сбегать по ночам из дома вместе с ним, а не прикрывать его, подсовывая под одеяло подушки, чтобы казалось, что он спит. Тогда я все чаще думал о том, как было бы здорово, будь у меня друг и соратник, любимый человек, с которым я смог бы сбежать из дома. Это эгоистичные мысли, если подумать, но тогда я просто не хотел оставаться лишним. Моррис был любимчиком мамы, у папы любимчиков не было, а Моррис был занят своей жизнью. Сейчас я думаю, что расти послушным ребенком — не самый лучший выбор.

Моррис был старше меня на шесть лет. Нам практически не о чем было разговаривать, хотя иногда по просьбе мамы он приглядывал за мной, когда они с отцом уходили в театр или на выставку. Конечно, сидеть со мной ему было в тягость. Однажды он запер меня в ванной, а сам ушел в кино с ребятами, за что потом сильно получил от отца. Но все же ему было чем заняться со мной: он любил разыгрывать и пугать меня. Можно сказать, я ощутил на себе все прелести жизни младшего брата. Но несмотря на наши с ним не самые близкие отношения, несмотря на мое упрямство и его вредность, с ним я почти не чувствовал себя в одиночестве…

Я прерываюсь во чтении, чтобы посмотреть на тебя, и все во мне сжимается, когда я встречаюсь с твоим взглядом. Ты наблюдаешь за мной внимательно, с настолько непонятным выражением лица, от которого мне хочется то ли броситься к тебе на шею, то ли расплакаться.

Мое сердцебиение ускорилось, когда я начал читать. Ты впервые делился со мной своим детством, которое я так невыразительно представлял в своем воображении. Я видел твоего отца, которого ни разу за письмо ты не назвал папой, списывая его внешность с твоего лица, чувствовал теплоту твоей мамы.

Мне становится неудобно под твоим взглядом. В письме вперемешку шли воспоминания, хорошие и плохие. Ты старался придерживаться истории, но я чувствовал, как сильно ты хотел поделиться со мной той теплой и важной частью своей жизни, когда еще все было хорошо. Как хотел, чтобы я стал их частью.

Чтобы этот кошмар никогда не происходил. Ностальгия в твоем почерке переплывает в мое сознание, и единственный вопрос, который крутится в моей голове: как твоя мама позволила произойти такому?..

Я снова возвращаюсь в текст, зная, что найду там все ответы, хотя именно они и пугали меня больше всего. И мое предчувствие не подвело.

…хотя оно ударило по всем нам, когда отец погиб в автокатастрофе.