До Бристоля мы не доезжаем. За несколько километров от него есть дорога, ведущая к кладбищу. Туда ты и сворачиваешь. Я чувствую как приоткрывается мой рот, когда ты паркуешь машину на стоянке, откуда уже видны кресты и могильные плиты, прикрытые металлическими прутьями забора. Возле входа на кладбище расположился небольшой ларек с букетами и траурными венками.

Ты выходишь из машины, не дожидаясь меня. Уверенным шагом идешь к торговке, покупаешь цветы. Пестрый букет георгинов, обвитых черной лентой с позолотой по краям. Они напоминают мне бумажные цветы, а не настоящие. Затем ты оглядываешься на меня, все еще сидящего в машине, и идешь обратно, чтобы открыть передо мной дверь.

— Зачем? — спрашиваю я. Вместо ответа ты протягиваешь мне руку, на которую я сперва тупо смотрю, а затем отвожу в сторону. На сердце скребут кошки. Что-то подсказывает мне, что мое предчувствие не лжет.

Ты придумал очередную отговорку от меня. Только теперь собираешься давить на жалость. Но вместо вопросов, которые явно останутся без ответа, я выбираюсь из машины и следую за тобой.

Зачем иначе мне видеть надгробный камень соулмейта Джеймса, я не понимаю. Ты сам идешь медленно, словно пересиливаешь себя. Как на войну отправился. А может, так оно и есть, и воевать тебе предстоит со мной.

Если так, то я уже приготовил белый флаг. Будь по-твоему, Морган. Добей меня и проживем жизнь как мы привыкли.

Мы идем достаточно долго. Атмосфера здесь гнетущая, тишина невидимым туманом обвивает покои усопших. Такую тишину я ощущаю, только когда между собой жестами общаются глухонемые. Никаких голосов, только звуки мира вокруг, да и те, кажется, приглушены из уважения.

Все могилы разные. Ухоженные, свежие, старые и заброшенные, на меня смотрят улыбающиеся лица со старых, выгравированных в камне фотографий некогда живых людей, старых и молодых. Несмотря на теплое солнце, под кожей бежит мороз.

Ты останавливаешься.

Я даже не смотрю на белое, ухоженное надгробие, к которому ты заботливо склоняешься, возлагая цветы. Во мне вновь начинает вскипать раздражение. Ты притащил меня на кладбище, чтобы я посмотрел, из-за чьей смерти мы сломали друг другу жизнь. Из-за кого я чуть не убил нас обоих.

Это ты хочешь сделать, да? Свалить все на труп, потому что тогда ответственных не останется. А кто виноват больше, чем соулмейт Джеймса?

Я настолько глубоко погружен в свои мысли, что тебе приходится коснуться моего плеча, из-за чего я дергаюсь, как ошпаренный.

— Колин?.. — ты очень странно на меня смотришь. Болезненно, даже уязвленно. Смотришь так, будто я тебе нож в спину воткнул. В этих глазах я чувствую себя абсолютным предателем.

— Внимательно слушаю, — скрыть раздражение не получается.

Ты глотаешь колкость. Отводишь взгляд, из-за чего я тут же напрягаюсь. Волна стыда вновь захлестывает меня, хочется провалиться сквозь землю. За что я так с тобой? Зачем?

Почему я обесцениваю все, что для тебя важно?

Твою боль, твое Имя. Всю твою жизнь.

— Я дал ему обещание в больнице, — твой голос звучит глухо. — Соулмейту Джеймса. Моему старшему брату.

Все останавливается. Мое сознание, мозг, дыхание, сердце — весь мир замирает, оглушенный твоим голосом.

Больше ты ничего не говоришь. Очень медленно я поднимаю голову на надгробие.

Моррис Харт.

У подножия могильного камня стоит фотография в тяжелой рамке. И оттуда на меня смотрит человек, до безумия похожий на тебя. Но это не ты. Он другой. Он улыбается радостно, у него морщины глубже, лицо более продолговатое. И цвет глаз темно-зеленый. Без ободка.

Моррис. Мо.

Понимание настигает меня слишком быстро. Это абсурд. Боже, что за сценарий ты выдумал? Зачем? Насколько ты сплел чужие судьбы, да завязал их таким тугим узлом, что развязать его без ножа не получилось?..

Я не думал, что может быть больнее. Не знал, что страдания бывают разными, имеют столько мучительно ярких оттенков. Мое сердце безжалостно сводит, руки трясет, и я отчаянно стараюсь убедить себя, что я в сознании. Что все это — не всплеск моего больного воображения.

— Ты мне не сказал, — я перевожу на тебя взгляд, — ты ничего мне не говорил.

— Клянусь, я хотел. Я не знал как, — в твоем вымученном голосе столько сожаления, что меня знобит.

Ты не знал как. Слова эхом отдаются в груди, оседают на плечах неподдельным грузом вины. Ты не знал как. Я выдумал историю вместо тебя, и ты поддерживал ее, вталкивал меня в самообман, каждым делом и словом подтверждая мою правоту. А ты просто не знал, как остановить меня.

Все так бессмысленно, Морган.

Твой брат. Твой друг детства, кем я еще недавно считал Джеймса. Твоя семья. Он… подставил тебя.

— Он не мог так с тобой поступить, — говорю я, а слезы текут по моему лицу, хотя ты ласково стираешь их пальцами. Твой взгляд нежный, болезненный от нахлынувших воспоминаний.

— Он не поступал. Он просил меня присмотреть за ним, а не становиться его…

— Мужем, — заканчиваю я шепотом.

— Он не мой муж, Колин. Он муж моего брата.

Я ошарашенно смотрю на тебя. Чувствую, как брови сводятся к переносице.

— Но комментарии под фотографией…

— Колин, на ней не я. Там мой брат.

— Но вы… ты…

— Не ты один так реагируешь. Ты же видишь наше сходство.

Я ведь даже сперва не узнал тебя. Выходит, я просто убедил себя, что это ты. Я идиот. Я придурок. Все ответы были перед носом, мне достаточно было посмотреть на фотографию внимательнее, а я… я поспешил поверить Джеймсу, вместо того, чтобы поговорить с тобой.

Я предал тебя. Сам испоганил все.

Мне так стыдно. Так стыдно, что я не хочу принимать правду.

— Но люди говорили, что Имена — это принуждение. Я же помню, я точно помню!

— Это друзья Джея. Джей никогда не верил в судьбу, пока не встретил моего брата. С тех пор они всегда находили повод лишний раз подшутить над ним.

С каждой твоей фразой в душе становится все темнее. Я не могу подобрать слов. Не способен мыслить здраво. А ты стоишь передо мной, такой беззащитный и честный, как можно мягче разрезая мое сердце правдой.

— Этой фотографии семь лет, Колин, — ты улыбаешься одними губами. Смиренно. Несчастливо.

Мне кажется, что мы чувствуем себя одинаково. Застыли перед пропастью, в которую придется прыгнуть вместе.

— Моя история не короткая.

— У меня есть время, — говорю одними губами.

Благодаря Треву у меня есть время.

***

— Я хотел отдать тебе его вчера, — твой голос сиплый, вынужденный, — я бы не смог… рассказать сам.