Ты выглядишь радостным. Как ребенок.

А мне только поскорее хочется сбежать из дома. Семейная идиллия, разделенная с тобой, самому уже кажется привычной, и мне не нравится это ощущение. Я не хочу снова так быстро делить с тобой свою жизнь. Это нечестно, ведь ты своей не поделился.

Я даже представить не могу, как бы на меня отреагировали твои родные. О чем бы я смог поговорить с твоими друзьями. Я не видел места, где ты живешь, не знаю, какая там атмосфера, мне вообще не удается вообразить тебя домашнего.

Так обидно. Кажется, обо мне ты знаешь практически все. А я как всегда довольствуюсь воображением. Благо, у меня оно есть.

— Я поехал, — говорю быстро, залпом допивая оставшийся в кружке ромашковый чай.

— Уже? — мама изумленно смотрит на часы. — Не рано?

— Хочу прогуляться, — я улыбаюсь ей.

— Пусть идет, свежий воздух только на пользу, — встревает папа и нетерпеливо машет мне рукой. — Харт, я бросаю вам вызов.

— С удовольствием его принимаю, — говоришь ты и поднимаешь на меня взгляд: — Я могу хотя бы забрать тебя?

Меня раздражает, как ты спрашиваешь разрешения. И как родители наблюдают за этой сценой, словно это я здесь плохой парень. Дожили.

— Давай лучше встретимся здесь, — отвечаю аккуратно и растягиваю на лице некое подобие прощальной улыбки.

Я ухожу, а жизнь продолжает идти своим чередом. Странная, непонятная, все больше запутывающаяся в и так сложный узел. Иногда я спрашиваю себя, почему я так отрицаю твое присутствие? Почему так боюсь, что ты снова водишь меня за нос? Ведь у тебя нет настоящих причин ломать меня. Или тебе это приносит удовольствие?

Я стараюсь отвлечься. Свежий воздух действительно помогает, но еще больше спасают сообщения от Йонаса. Кто бы мог подумать. Этот придурок поинтересовался, как у среднего класса дела со временем, на что я ответил, что если он пойдет пешком, то опоздает на любую встречу. Он сказал, что за насмешки над убогими обычно бьет молния. Я написал, что вовремя помолился и посоветовал ему не гневить бога и сделать то же самое.

***

— Должен признать, у вас невероятные друзья, Колин. Я бы отдал многое, чтобы мои были такими же.

— Да что вы. У вас нет друзей? — я задаю вопрос с толикой ехидства.

Я до сих пор рассержен, что Броуди говорил с моими друзьями и родителями за моей спиной. Но я не решаюсь обвинять его, потому что первое, что услышал от него сегодня — благодарность. Не знаю, что именно рассказал ему Йонас и зачем, но он очень признателен мне, что я не оставил его сына в беде. Который, кстати, до сих пор забрасывает меня своими саркастичными сообщениями, теперь уже с религиозным подтекстом.

— Это больше напоминает взаимовыгодные отношения. Я бы не назвал дружбой деловые партнерства. В то время как у вас — связь. Вы нашли тех друзей, которые готовы пройти с вами через огонь и воду. Такая дружба, как у вас, испытанная годами, самая ценная. Я своих друзей растерял. А приобретать новых в моем возрасте… скажу так, это не сравнится с отношениями, построенными с детства. Но остановимся на этом. Как вы себя чувствуете?

— Как в ловушке, — честно отвечаю я, на что он приподнимает брови. Я откидываюсь в кресле, прикрываю рукой глаза и начинаю рассказывать ему все, что произошло с тобой и мной за последние два дня, не утаивая ни одну эмоцию, не упуская никакую деталь. Я настолько запутался в происходящем и собственных чувствах, что даже пересказ всего случившегося не помогает мне облегчить душу.

Броуди-старший слушает меня внимательно, не перебивает, иногда хмурится и часто кивает.

— Я не знаю, как простить его. Даже мои родители простили, а я не могу, — как только я заканчиваю, он еще несколько секунд задумчиво разглядывает меня, прежде чем ответить.

— Колин, не все могут простить сразу. Это нормально. И вы тоже можете не прощать. Это выбор каждого человека, — наконец говорит он, но лучше мне не становится.

— Но все так на этом настаивают, — говорю отчаянно, — у меня такое ощущение, что я должен. Должен сделать так, как другие хотят.

— Вы не должны, Колин. Но если вам кажется, что должны, это означает, что вы чувствуете вину за то, чего не сделали, хотя могли. Ощущение, что люди чего-то от вас требуют, основывается лишь на ваших умозаключениях и чувствах. Вы сами чувствуете, что ваша отдача неполноценная, поэтому вас преследуют собственные мысли. Это как тайна, которую вы храните: всегда кажется, что кто-то уже знает либо хочет узнать, а на деле вы лишь страшитесь, что сами не способны отвечать за ее сохранность. Не путайте чужие ожидания с собственными.

— То есть… я сам хочу простить его? Я мог бы простить его? — не знаю, зачем я задаю вопросы, на которые сам прекрасно знаю ответ. Конечно, я хочу. Хочу забыть все, что произошло, и просто обнять тебя.

Но я не хочу сдаваться так просто. Мне кажется, если я снова начну глотать каждое твое оправдание, защищать тебя, то мне придется пройти весь тот ад заново. Я боюсь наступить на те же грабли. Боюсь, что мне будет больно.

Потому что ты единственный, кто может ранить меня по-настоящему.

— Вы знаете, что зачастую обидам подвержены люди с манипуляторскими наклонностями? — внезапно вставляет Броуди.

Его слова обжигают. Облизывают сердце пламенем честности, прямой взгляд вызывает во мне желание скукожиться. Он смотрит на меня как судья, который прекрасно знает, какие преступления я скрываю и за какие проступки не хочу нести ответственность.

От этого вдвойне неприятно.

Он не ждет моего ответа. Чуть нагибается вперед, упирает локти в колени и соединяет подушечки пальцев вместе, создавая из рук некое подобие лодочки, указывающей в моем направлении.

— Это нормально, Колин. Каждый в разной степени манипулятор, обидчик и жертва. Нет людей, у кого бы полностью отсутствовала одна из не самых приятных черт, но есть люди, которые дисциплинируют себя минимизировать ее использование. Вы, Колин, пытаетесь использовать свою обиду, растянуть ее как можно дольше, чтобы оправдать свои поступки и заставить человека не просто чувствовать себя виноватым, а меняться под давлением этой вины. Конечно, в угоду себе. Что самое интересное, зачастую подобного рода манипуляторы никогда не остаются довольны. И, даже если человек становится таким, каким им хотелось бы их увидеть, они продолжают находить новые и новые ошибки.

Я сглатываю, понимая, что он прав. В очередной раз прав. Ты так старался для меня, делал все, что мне хотелось, а я ни разу не почувствовал себя счастливым. Только еще больше наказывал тебя. Еще глубже зарывался в прошлое.

И в то же время… Ты до сих пор с Джеймсом. Ты подпитываешь мою обиду, растишь ее в моем сердце на почве сомнений. Действительно ли тебе хватит мужества остаться со мной? Могу ли я верить тебе?

— Мне так страшно, — признаюсь я приглушенным голосом, — мне страшно, что он оставит меня.

Все больше кабинет Броуди ассоциируется у меня с исповедальней. Он так ловко выводит меня на правду, так быстро и тонко выявляет больные места, что мне не остается ничего, кроме как становиться честным. Прежде всего с собой.