— И он старается, — добавляет папа, — ты бы его видел ночью. Либо он первоклассный актер, либо действительно любит тебя. Я не знаю, какие причины заставляют его оставаться с этим… Джоном? Джорджем?

— Джеймсом, — кривлюсь я. Ненавижу это имя.

— Джеймсом. Но знаю, что причины есть. То, что произошло, когда он почувствовал Имя… это нельзя сыграть, Колин. Невозможно.

Он говорит так, будто хорошо тебя понимает. Гораздо лучше, чем я.

— Страх — не самая честная эмоция, — шепчет мама, — но все становится понятно по облегчению. Это его не скроешь. Оно все равно проявится: во взгляде, в слове, даже в дыхании. Ты просто не терял что-то настолько важное, что при возвращении смог бы скрыть эмоции.

Мне не хватает опыта. Это она пытается мне сказать?

— А как же дедушка? — спрашиваю глухо.

— А ты представь, если бы тогда он очнулся, — папа все еще держит меня крепко, — если бы он резко вдохнул и открыл глаза. Что бы ты чувствовал?

Я не могу представить. Мне было десять лет. Наверное, я бы просто плакал и прыгал от радости. Неужели, чтобы понять тебя, мне необходимо потерять что-то ценное?..

— Ты для него очень важен, Колин. — Я не успеваю понять, откуда в моей руке появляется круглая таблетка. — Можешь не верить, но мы-то видим.

— И мы не хотим, чтобы ты всю жизнь мучился из-за того, что упустил настоящую любовь, — голос отца больше похож на попытку уговорить меня. Он берет из маминых рук стакан с водой и протягивает мне:

— Ты справишься. В конце концов ты мой сын.

— Он и мой сын тоже, — напоминает мама, ласково приглаживая мои влажные волосы, — любимый, единственный на всем белом свете.

***

Я задумчиво рассматриваю твое бледное лицо, устроившись на кресле напротив тебя.

Ты полулежишь на диване, твоя голова покоится на подсунутой папой подушке. Мама укрыла тебя пледом, хотя в комнате тепло, а ты заснул в одежде.

Ты дышишь медленно, размеренно. Твои брови немного сведены к переносице, короткие ресницы иногда вздрагивают, и мне остается только догадываться, что же тебе снится. Рассматривая твои правильные, резкие черты лица, чувственный изгиб губ, я стараюсь отыскать в себе нежность.

Отец посоветовал мне представить мир без тебя. Без твоей улыбки, где один уголок чуть выше другого, без темно-зеленых глаз с коричневым ободком. Без твоего запаха, отдающего цитрусовыми и ментолом, и маленьких жестов, характерных только тебе. Без твоего номера телефона, по которому стоит позвонить и ты примчишься на выручку. Без выражения твоего лица, что так выразительно отображает твои эмоции, без рук, что так мягко могут касаться моей кожи и так грубо отбрасывать людей ради моей защиты. Без каштановых волос, в которые хочется запустить пальцы, такими шелковыми они кажутся. Без твоего смеха и мягкого, словно бархат, голоса.

Мне грустно. Я не полюблю этот мир без тебя. Я и люблю его только потому, что ты здесь. И дело не в родителях, не в друзьях, не в рисовании. Просто без тебя он потеряет для меня свою особенность. Я смогу жить в нем, но он не сможет сделать меня счастливым.

Так чувствует себя Йонас? Постоянно злой, потому что живет там, где ему не нравится. Так же живет и твой муж, стараясь заменить свой потерянный мир тобой?

Антидепрессанты позволяют мне немного расслабиться. За окном вечереет, тени ложатся на твое лицо, окутывая твой образ загадками с привкусом мистики. Я бы нарисовал тебя сейчас, если бы мог.

Я подношу перебинтованное запястье к своим губам. Осторожно касаюсь его губами, не спуская с тебя взгляда. Ты не реагируешь. Твое лицо не разглаживается, не расслабляется, призраки сновидений все еще имеют над ним власть. Тогда я вдавливаю свои губы в место твоего Имени немного сильнее. И застываю, когда ты зажмуриваешься.

— Колин?.. — сонно зовешь ты, выгибая затекшую шею.

— Я здесь, Морган, — тихо отвечаю я.

Во мне сейчас нет ни радости, ни злости.

Ты приоткрываешь глаза, но приходишь в себя не сразу. Несколько секунд рассматриваешь люстру на потолке, будто не понимаешь, что она там делает. А потом замечаешь меня.

— Я долго спал? — твой голос хриплый спросонья. Трогательный даже.

— Не знаю.

Ты еще раз зажмуриваешься, потягиваешься, потянув плечи вверх, и смотришь на часы на правой руке. У тебя мягкий ремешок, полностью скрывающий мое Имя. Почему я не заметил их раньше?

— Уже вечер, — констатируешь ты негромко.

— Поедешь домой? — мой тон ровный, без ехидства или неприязни. И все равно ты смотришь на меня так, словно пытаешься их найти.

— Хочешь прогуляться со мной? — спрашиваешь вместо ответа.

— И где ты хочешь погулять?

— В парке? Можем покормить уток. Если они еще не спят.

Яркое воспоминание, когда мне еще казалось, что я со всем справлюсь, неприятно скрежещет по сердцу. Как мы кормили уток, как я радовался первым хорошим моментам, что лично для меня стали знаком светлого будущего. Как ты впервые начал по-настоящему контактировать со мной. И… как мы решили попробовать.

Нет. Я не хочу туда.

— Я не пойду, — отвечаю я честно, — только не в парк.

— Тогда… просто пройдемся по набережной? У колеса обозрения?

Я чувствую, как скованно ты со мной держишься. Тщательно подбираешь слова, осторожно вглядываешься мне в лицо. Ты ведешь себя так, словно я непредсказуем. Как неразорвавшийся снаряд: одно неаккуратное прикосновение — и мы оба взлетим на воздух.

Ты боишься меня? Пытаешься уберечь наши отношения? Избежать очередной ссоры, которая может оказаться последней? Но какой в этом смысл?

Нет у меня сил ссориться, Морган.

— Пойдем.

— Я могу умыть лицо? — уточняешь ты, будто это я стараюсь вытащить тебя на прогулку как можно быстрее.

— Можешь и душ принять, — усмехаюсь я, — воды не жалко.

Ты осторожно возвращаешь мне улыбку и качаешь головой:

— Нет. Только лицо. Твои родные дома?

— Ушли на прогулку. Обычно они проводят воскресенье вместе.

— Так я испортил их планы, — в твоем голосе звучит сожаление.

— Не ты. Мы.

Они захотели оставить нас одних, потому что надеются, что мы разберемся. Но если отношения можно восстановить всего несколькими словами, тогда как нам удалось так запутаться?

***

— Не голоден? — спрашиваешь ты.

Чем дольше длится наша прогулка, тем больше я удивляюсь. Еще дома ты вышел из ванны словно другим человеком: относительно свежим, с блестящими, спокойными глазами. На губах играла улыбка, и выглядел ты гораздо лучше.

— Только если ты что-то съешь, — отвечаю я упрямо.

Дома ты отказался от маминой стряпни, невзирая на ее записку, оставленную тебе, где она настоятельно рекомендовала не уезжать на пустой желудок. Но ты все равно не съел. Зато изумил меня тем, что рассмеялся и сказал, что сегодня ты никуда не поедешь, ведь наша завтрашняя встреча не отменяется.

Но тебя ведь ждут дома, Морган. Человек, на которого ты так усердно старался меня променять.