Точно не после того, как ты смотрел на меня перед сном.

Я прикрываю глаза, снова прокручивая в голове недавнюю сцену. Ты так выглядел… безоружно? Ранимо? Обреченно? Никак не могу подобрать нужного слова. Но твой взгляд, и грустный, и нежный, будоражит все мое существо. Ты что-то прячешь, Морган Харт. Ты скрываешь что-то настолько важное, что оно кажется мне разгадкой к твоему сердцу. Ключ от тяжелого замка на нем спрятан в несказанных тобой словах.

Еще немного полежав, я все-таки заставляю себя подняться. Нужно будет сменить постель, а одежду сжечь к чертям собачьим. Сейчас я настолько воняю грязной подворотней со сладковатым амбре крови, что еще немного, и у меня начнутся рвотные позывы.

Рука ноет, запястье неприятно пульсирует, но я не спешу принимать обезболивающие. Наоборот, прислушиваюсь к боли, стараюсь заглянуть за завесу своего дискомфорта, сконцентрироваться на месте, где раньше аккуратным почерком было выведено твое Имя.

Почему ты почувствовал его? Вопрос не дает мне покоя. Обычно, когда Имена сводят при живых соулмейтах, их связь разрывается. Она не пропадает вовсе, но слабнет настолько, что чувствовать друг друга они уже не могут. Почему тогда ты смог, если Имени больше нет?

***

После душа я чувствую себя посвежевшим, хоть боль в теле и не прошла. Я долго стою под горячим потоком воды, стараясь морально подготовиться к очередной сцене с родителями. Я знаю, что еще ничего не закончено, хотя понятия не имею, уехал ты или нет.

Внизу подозрительно тихо. Я спускаюсь на цыпочках, в надежде, что дома никого нет. Что моя семья так сдружилась с тобой, что вы решили устроить совместный поход в кино. Глупо, конечно, так думать, но чем черт не шутит: Броуди ведь мне пишет.

Одна из ступенек издает протяжный скрип, и я тут же слышу мамины шаги, приглушенные мягкими тапочками.

— Колин? — зовет она шепотом, выглядывая из кухни. — Иди сюда.

Я послушно иду на ее голос, замечая, что двери в зал закрыты. На кухне мне кивает папа, отрываясь от своего планшета, стол по-прежнему красиво накрыт, мама ставит чайник, а потом подходит ко мне и целует в щеку.

— Как ты себя чувствуешь? — говорит она по-прежнему шепотом.

— Нормально, — так же тихо отвечаю я.

— Тебе обязательно нужно что-то покушать, — мама кивает в сторону гостиной: — Морган уснул на диване. Ему необходимо поспать хоть немного.

Она ведет меня к столу, усаживает за него, возвращается к плите и ставит сковородку на огонь. Постепенно масло начинает негромко скворчать, и мама тут же кладет на раскаленную сковородку курицу в панировке. Я наблюдаю за ее действиями как за чем-то очень далеким, словно не от мира сего.

Я никак не могу представить тебя, спящего на диване в гостиной моего дома. Мысль кажется настолько дикой и чужеродной, прямо как бережное отношение к тебе моей мамы. Да и не только мамы. Кажется, концерт продолжается и билет сдать уже нельзя.

— Ну что, — шептать у папы не получается, хотя он очень старается, — думаю, я разработал стратегию.

— Да тише ты, Гарри! — практически бесшумно возмущается мама, а папа только пожимает плечами. Он щелкает перед моими глазами пальцами, привлекая внимание, делает движение, словно делает глоток невидимого чая и вопросительно приподнимает брови.

Я помотал головой.

Я не хочу пить. Не хочу есть. Я хочу узнать, почему он не уехал.

— Почему он здесь? — спрашиваю настойчиво.

— Мы не доиграли в шахматы, — спокойно отвечает он, чем еще больше вводит меня в растерянность.

— Может, на улице поговорите? — рассерженно зыркает на нас мама.

— Ну да, ты нас еще выгони.

Папа поднимается со своего стула, подходит к маме, опускается возле нее, оперевшись локтями о столешницу, и заигрывающе мурлычет:

— Хочешь поиграть в леди и бродягу?.. Колин, будь другом, иди поспи еще немного.

— Гарри! — мама возмущенно шлепает его по плечу, на что он только смеется.

Они что, игнорируют меня? Делают вид, что ничего странного не происходит? Что спящий Морган в гостиной — это совершенно нормальное явление?

Это могло бы стать нормальным. Если бы наши с тобой отношения не пошли коту под хвост. Может быть, они забыли, но я до сих пор помню. Я помню.

Как ласково звучал твой голос, обращенный к «Джею», мягко убеждая его, что я никто. Настолько неважный человек в твоей жизни, что ты запросто сведешь ради любимого мужа мое Имя. Я помню те ужас и отчаяние, как все самые светлые воспоминания с тобой окропились грязью, которой ты щедро поливал меня за спиной.

И как уверенно Джеймс смотрел на меня при встрече, потому что слышал то, чего я не должен был услышать. Как победитель. Как король. Его не волновало, что я ему говорю, ведь он знал: ты принадлежишь ему. И душой, и телом.

Ты любишь его. Он убежден в этом благодаря твоим неустанным повторениям. Тихим, интимным голосом. Таким, какой мне услышать не удавалось. Хотя я так хотел.

Я так хотел твоей любви.

Тот день ничто не перекроет. Никакой поступок не сотрет из памяти и никакой «выбор» не исправит. Он останется со мной навсегда, до конца моих дней, как самый ужасный кошмар. Я будто на несколько часов заглянул в свой личный ад, чтобы посмотреть, что мне там уготовлено.

Я не знаю, каким становится мой взгляд, что улыбка на ее лице гаснет, а лицо сереет. Каким он должен быть, раз папа вмиг оказывается рядом со мной, опускаясь на корточки, наконец воспринимая меня серьезно.

— Колин! — он впивается руками мне в плечи, требовательно встряхивает. — Ты принял лекарства?!

Он по-прежнему старается говорить тихо. Звучит смешно, даже нелепо в моем сознании. Разве дело в лекарствах, папа? Разве ты думаешь, что они действительно способны мне помочь?..

— Колин, родной, не молчи, — мама пугается не на шутку. Мне нужно что-то сказать, но я настолько сильно погряз в отвратительном воспоминании, что не могу сразу ответить. И понять их тоже не могу.

Прав был Йонас. Всем наплевать. Никто не в силах полностью прочувствовать боль другого человека. Для этого нужно пережить его опыт, прожить его жизнь. Для них моя история так и останется набором слов после страшного результата.

Как мне забыть? Как мне жить дальше, как делают все остальные? Как вы «отпускаете»? Я не понимаю. Для меня это что-то из разряда фантастики, как волшебство или жизнь на других планетах.

— Почему вы на его стороне? — вырывается у меня.

Мне так обидно. Обидно, что они ценят твои старания больше моих. Но что самое неприятное… я и сам тянусь к тебе. Через все «нельзя» и «не хочу», меня влечет к тебе, тянет как муху к лампе от насекомых. И ветер дует мне в спину.

Я чувствую электричество. Догадываюсь, что оно убьет меня. Но все равно пытаюсь дотянуться до тебя.

— Ты что, мы только на твоей стороне, — мама накрывает мою руку своей, — но он тоже человек, родной.