Я не могу представить тебя у нас дома. Что ты там будешь делать? Где спать? Уж точно не в моей комнате.

Я чувствую, как сильно мама хочет обнять меня. Ее материнский инстинкт давит мне на сердце настолько, что хочется приехать и успокоить ее. Быть хорошим сыном, остаться с ней, пролежать на диване весь день, смеяться над глупыми шутками и посмотреть любимое шоу вместе. С тех пор, как ты появился в моей жизни, я практически не проводил время с родными.

В отличии от тебя.

Связь затмевает глаза. Заставляет меня действовать так, как я не хочу на самом деле. Броуди дал мне домашнее задание: не думать о тебе и найти свою изюминку. Найти то, что делает меня Колином, а не твоим соулмейтом. Он сказал мне, что я выбираю путь наименьшего сопротивления и что испытывать эмоции — это нормально.

Мне хочется сделать правильное решение.

У тебя до сих пор есть жизнь, которая не позволяет тебе принять меня как равного, выбрать меня окончательно. Так почему я должен выбирать тебя в ущерб собственной жизни?

Для меня семья — самое важное. Я хотел бы, чтобы ты стал ее частью, но у тебя есть своя. И пока ты не начнешь поступать честно… пока не выберешь кого-то одного окончательно, делать скидки мне больше нельзя.

— Я приеду домой, мам, — говорю я ласково, а самого знобит от собственного решения.

— Спасибо, — выдыхает она мне в ухо, и я ясно слышу облегчение в ее голосе. — Мне поставить чайник? Вы будете завтракать?

— Я не голоден, — отвечаю честно, кидаю на тебя быстрый взгляд, — но от чая бы не отказался. Скоро буду.

Я не жду, когда она попрощается, все равно сейчас увидимся. Передаю тебе телефон и, словно ты не слышал нашего разговора, поясняю:

— Я хочу домой.

— Я поеду с тобой, — не терпящим возражений тоном говоришь ты, заводя мотор.

— Разве тебя не ждут в Бристоле? — мой тихий голос бьет сильно, но ты словно не реагируешь, хоть голос и кажется деревянным:

— Ждут. Но я хотел бы принять приглашение Оливии. И завтрак бы нам не помешал.

— Даже если я не хочу? — уточняю я тихо.

— Даже если ты не хочешь.

Ты обижен на меня? Тебя задевает, что сперва я принимаю твое приглашение, а потом отталкиваю? Но ты только так и поступал все это время.

В машине вновь повисает тишина, но она теряет свои прежние свойства. Теперь по вкусу она как злорадство, смешанное с недосказанностью.

Главное, что ты не прикасаешься ко мне. Потому что твоя близость в мгновение ока сносит все барьеры, что я так тщательно стараюсь построить, чтобы защитить свое сердце.

***

Мама распахивает двери еще до того, как мы выходим из машины. Ты хочешь помочь мне, но я уверенно отвожу в сторону твою руку и выбираюсь сам. Все, что тебе остается — захлопнуть за мной дверцу.

Она неуверенно стоит в дверях, слабо улыбается, смотрит на нас красными от недавних слез глазами, от чего мне становится совестно. Я сам шагаю к ней, сам вытягиваю руки вперед, приглашая ее в свои объятия.

— Мой мальчик, — сперва она с ужасом смотрит на кровавое пятно на моем рукаве, затем всхлипывает и крепко обвивает меня руками. Мы с ней одного роста, но сейчас она кажется мне такой маленькой и уязвимой, что я сам начинаю утешать ее. Глажу по волосам, вполголоса приговаривая:

— Ну же, все ведь хорошо. Подумаешь, вляпался в историю, с кем не бывает.

— Со всеми не бывает! У всех дети как дети, а у меня… очень больно? — мама продолжает тихо всхлипывать, а я честно отвечаю:

— Совсем не больно, — и тут же насмешливо: — Кстати, ты говорила, что интеллект передается от мамы.

Она отстраняется, несильно шлепает меня ладошкой по груди, второй рукой утирая слезы, но в глазах ее я наконец-то вижу улыбку. Мне жаль, что я заставил ее так себя чувствовать.

— Ну ты и разбойник, — я не замечаю, что отец появляется на пороге, только поднимаю взгляд, встречаясь с его светлыми, уставшими глазами.

— Весь в тебя, Гарри, — ворчит мама, громко выдыхает, словно для себя решая больше не плакать, потому что все хорошо, и обращается к тебе:

— Морган, я не знаю, понравится ли тебе обычный омлет с беконом, но я очень старалась.

— Я неприхотливый, — улыбаешься ты, но улыбка выходит настолько неестественной и отчужденной, что мне хочется присвистнуть. Ты вообще странно выглядишь, так, будто тебе в собственной одежде неудобно.

Когда мы проходим в дом, я оборачиваюсь. Отец останавливает тебя на пороге, но не для того, чтобы прогнать. Он протягивает тебе руку. Ничего не говоря, ты крепко пожимаешь ее.

Стол уже накрыт, запах маминой стряпни немного приводит в чувство. Она постелила новую скатерть, цветастую, а в центр стола поставила цветы: нежно-розовые пионы, ее любимые. Видимо, папа успел ей их подарить. Может, когда я ушел вчера с Тревором, они выбрались в город. Он любит так делать: вытаскивать ее на свидания и баловать цветами, покупая их сразу, как только виден цветочный магазин. Мама рассказывала мне, как однажды он сбежал из кафе, чтобы через несколько минут вернуться с охапкой белоснежных пионов.

Еда уже разложена по тарелкам, папа галантно отодвигает для мамы стул, сам подходит к кухонным шкафчикам, доставая разные кружки для чая, еще раз включает чайник, что практически сразу закипает.

Все выглядит настолько красиво, будто мы рекламу снимаем, а не завтракать собираемся. Я оборачиваюсь на тебя, чтобы позвать к столу, но ничего не говорю, просто смотрю на тебя, неуверенно застывшего в дверях. Ты выглядишь странно: немного потерянным, даже робким.

Это так на тебя действует семейная атмосфера?

— Садись, Морган, — зовет мама тепло, хлопая ладонью по мягкой спинке стула. Ты улыбаешься все так же неестественно и послушно садишься за стол.

Как проходит твоя рутина с Джеймсом? Как вы ведете себя друг с другом, если обычный завтрак с чужими родителями делает тебя таким нервным? И как ты проводишь время с собственными родными? И… есть ли они у тебя вообще?

Вопросы сыплются один за другим, и я снова ощущаю натянутость раздражения. Я бы знал, если бы ты нормально рассказал мне о своей жизни. Мне не пришлось бы выискивать твою историю, разгадывая эмоции, что мелькают на твоем лице. И не пришлось бы гадать, правильно ли я их истолковал.

Мне не жаль тебя, Морган. Ты сам рыл эту могилу, куда мы в итоге упали вдвоем. Интересно только, тебе там удобно?

Почему я думал, что справлюсь? Почему мне казалось, что все те истории, что транслируются по телевизору, посвященные связи, меня не коснутся? Закон на моей стороне, правда на моей стороне, даже ты хочешь быть на моей стороне. Почему тогда делаешь нашу жизнь такой сложной?

— Ты есть стоя собрался? — осведомляется папа, опуская на стол первые две кружки, одну с красным чаем для мамы, а вторую для себя, до краев наполненную крепким кофе. — Харт, тебе чай или кофе?