— Ну ладно, ладно, — я прикрываюсь левой рукой, все еще хихикая, но уже стараясь отдышаться. Живот сводит от порывов хохота, все лицо в слезах. Я пробую успокоиться, но снова вспоминаю слова на страницах и серьезное, смертельно красное лицо Трева, и снова получаю подушкой.

— Ну Трев, ну прости, — смеюсь я.

Он стоит передо мной, все еще красный и очень расстроенный. Такой большой, чувствительный, напоминает мишку Тедди, такого уютного, что хочется обнять и не отпускать. Все-таки Грегори невероятно повезло. И думаю, он об этом знает.

— А как еще? — говорит Тревор, со вздохом опускаясь на пол рядом со мной. — Я же… совсем ни бум-бум. И это ниче не значит! Я прост… проверял.

— Во-первых, — говорю я, — отдай мне подушку. Она конфискована за ненадлежащее использование.

Я выхватываю объемную подушку и подкладываю себе под голову, устраиваясь поудобнее. Трев не смотрит на меня, обиженно уперся взглядом в стену. На лице его читалось выражение абсолютного поражения.

— Во-вторых, — продолжаю я, опуская руку ему на плечо и притягивая к себе так, чтобы он устроился на подушке рядом со мной, — тебе невероятно повезло, что твой лучший друг в курсе всех возможных тематик, касающихся занятий любовью между мужчинами.

— Бро! — Он стыдливо прикрывает руками лицо, но я продолжаю:

— Не знать — это нормально, Трев. Ненормально — полагаться на достаточно сомнительные источники, которые редко дадут хороший совет в первый раз. Понимаешь, здесь полагается, что ты уже знаешь основы, например, про чистки и…

— Не, я не могу, — Трев порывается встать, но я вцепляюсь левой рукой в его толстовку и упрямо тяну обратно. Его реакции забавляют меня, он настолько невинный, такой чистый, хотя его внешность твердит обратное. Он кажется грозным, грубым, даже озабоченным со всеми своими грязными шуточками про девственность.

— Что нет? Ты Грегу так тоже скажешь: «нет»? Не знаешь, что адвокату дьявола лучше не отказывать?

Мне хочется дразнить его.

— Я не собираюсь спать с ним! — упрямо рявкает Трев, на что я хихикаю:

— А кто, если не ты? Для чего тогда учишься?

— Кол, бро, реально. Харэ уже, не смешно.

— И мне не смешно. Смотри, я тебе все покажу, сперва выбираешь положение… — я нагло поворачиваюсь, закидываю одну ногу на его живот, от чего он ойкает, а рукой провожу по его груди, носом утыкаясь в шею, прямо как в журнале.

Он замер, будто прислушиваясь к своим ощущениям, а я тепло выдыхаю ему в шею, едва сдерживая смех. Видел бы нас сейчас наш адковат дьявола, прибил бы меня на месте.

— Кол.

— М-м?

— Мне противно.

— Мне тоже.

Теперь мы смеемся с ним вместе. Он скидывает с себя мою ногу, я возвращаюсь в исходное положение, и мы еще долго разговариваем о всяких пустяках. Постепенно успокоившись, Трев начинает задавать осторожные вопросы, на которые я честно отвечаю, говорю ему, что самое главное — доверять своей интуиции. Если у них дойдет до первого раза — а я лично ни капли в этом не сомневаюсь, — то лучшее, что можно сделать — это откинуть сомнения и страхи и уплыть по течению чувств друг к другу.

Я немного завидую им с Грегори. Самое начало отношений — это лучшее, что может быть. А зная их обоих я точно уверен, что их история станет незабываемой. Главное, чтобы они нашли путь друг к другу.

Мы засыпаем вместе, прямо на полу. Точнее, Трев засыпает первым, в то время как я еще лежу, погруженный в воспоминания.

Я думаю о первом разе. О незабываемых ощущениях, о том как я, преисполненный надежд, изучал твое крепкое, красивое тело. Как старался понять его, доставить удовольствие, выискивая самые чувствительные места. Ты смеялся тогда, постоянно перехватывал инициативу, медленно и неспешно наслаждаясь мной.

Было ли это искренне?

Я вспоминаю, как блестит твоя кожа от пота. Как волосы щекочут лицо, когда ты наклоняешься ко мне за поцелуем. Как приятна тяжесть твоего тела. Вместо общих воспоминаний, подсознание подкидывает детали, что я растерял за время наших ссор. Моменты, которые заставляли моё сердце трепетать и сжиматься от переполнявшей его нежности. Родинку под твоей лопаткой. Почему-то я совсем забыл о ней, хотя в первые разы не забывал целовать, так она мне понравилась.

Все, что происходило между нами — эта часть наших собственных чувств или самовнушение? Сознание отчаянно цепляется за мамины слова. Имя часть меня. Оно не может навязать мне то, что я ощущаю. Оно не способно решить, что важно мне, а что нет. Ведь даже не смотря на то, как я хотел тебя… я все равно не смог переступить через свою гордость.

Хотя какая гордость? Я столько раз делал тебе поблажки, настолько часто душил свои принципы, оправдывал твою несправедливость, даже жестокость по отношению ко мне, даже постарался смириться с присутствием Джея, я… я делал так много. А ты все равно ничего мне не рассказывал. А ведь это все, чего я просил. Всё, чего хотел — правды. Чтобы знать, ради чего я все это делаю.

Броуди прав. Я так хотел тебя, что в итоге создал из этой правды идею фикс. Я так гнался за ней, что мне стало плевать на наши отношения. Столько примеров я пересмотрел, а в итоге попался в ту же ловушку, что и другие. Но и ты сам подталкивал меня к ней, настолько упорно, что оступиться не составило особого труда. И пойми теперь, кто прав, кто виноват.

Как же все сложно.

Я медленно вздыхаю, прислушиваюсь к мерному тиканью часов. Больную руку немного колет, но не как обычно. Нежно, ненавязчиво. Это ощущение, словно перышком водят по оголенным нервам, которое я давно успел забыть. Словно ты играешь с моим Именем.

Я прикрываю глаза, представляя твои теплые пальцы, которыми ты очерчиваешь мой почерк у себя на запястье.

Я скучаю по твоему Имени на своей руке. Мне самому хочется мягко прикоснуться к нему губами, послать тебе мимолетную ласку, напомнить, что у тебя есть человек, которому ты нужен больше всего.

Но я даже не знаю, сможешь ли ты хоть что-то ощутить. Под бинтами больше нет твоего Имени, теперь там красуется грубая, сшитая вместе рана, которая скоро станет белесым, уродливым шрамом. Таким же, как и наши отношения.

Я так хочу все забыть. Всю боль, что ты мне причинил. Но как? Как мне простить тебя?

Я испытываю нестерпимое желание рисовать. Все мышцы сводит от необходимости снова сесть за мольберт, вооружиться кистью, открыть краски, вдохнуть родной аромат акрила. Безболезненно, свободно орудовать правой рукой, выплескивая на шершавый материал все чувства, весь непонятный шквал, разбавленный антидепрессантами, что, как наждачная бумага, пытался стесать мое сердце.

Мне кажется, что вокруг меня все рушится. Словно я стою в эпицентре смерча, в той полой части, где вихрь не трогает тебя, как в мультфильмах, и не могу понять, почему я еще жив. Как и то, как так получается, что несмотря на то, что с нами происходит, жизнь все равно идет в своем темпе. Все вокруг живут, занимаются своими делами, продолжают решать собственные проблемы. И даже мои родители, пусть им и страшно за меня, но они устраиваются перед телевизором, когда я ухожу в свою комнату, и зачастую из гостиной я слышу приглушенный смех.