— Здесь все сложнее, — говорю я со вздохом, — вся эта связь, реакции… я не могу отличить то, что чувствую сам, от того, что создало Имя. Понимаешь? Я даже не знаю, люблю ли его на самом деле.

Слова даются так просто. Они соскальзывают с языка до того легко, что за приоткрытый рот Тревора становится неудобно. Кажется, он шокирован моим признанием.

— То есть, ты не знаешь? — Трев смотрит на меня огромными глазами.

— Вот так.

— То есть… бро, но вы же соулмейты. Ты же всегда, с самого начала… Кол, ты по нему сох круглосуточно. А теперь… — он запинается, смотрит на меня ошарашенно.

Как объяснить ему, что я настолько запутался в происходящем, что толком не могу понять, что именно я чувствую? Как сказать так, чтобы наивный, мягкий друг меня понял? Между любовью и желанием любить есть огромная разница.

— А теперь не знаю, действительно ли я люблю его, — заканчиваю я за него.

Тревор совсем перестает есть. Откладывает бургер на поднос, чуть отталкивает от себя одноразовую тарелку с картошкой, отряхивает друг о друга пальцы. Эти движения как-то разом сбивают с меня всю легкость. Его губы начинают подрагивать, а в глазах появляются слезы.

— Трев?.. — я тянусь к нему, но он только качает головой, останавливая меня.

— Кол, я ради тебя… через такое прошел… а ты даж не знаешь, любишь его или нет?

Его надломленный, тихий голос бьет по ушам. Он такой другой, настолько не Трев, что я даже не знаю, как отреагировать. Он порывается встать, вероятно, чтобы уйти, но неожиданно останавливается, секунду решается.

— Знаешь, я еще злюсь на вас. Очень. На него особенно. Но… он не выглядит так… знаешь, ему не пофиг. Это видно. Знаешь, в тот день, когда я увидел его…

Он замолкает на полуслове. Его глаза наполняются ужасом, в понимании, как он проболтался. А я смотрю на него, растерянного и притихшего, и чувствую, как горло сжимает от раздражения.

— Когда ты его видел? — мой голос звучит холодно.

— Я не скажу.

Упрямые слова вовсе лишают меня самоконтроля. Мне что-то не договаривают. От меня что-то скрывают. Чувство, что меня держат за дурака, настолько разрастается в груди, подлость друга, что утаивает информацию о тебе, кажется такой несправедливой, что я не сдерживаюсь.

— Знаешь что, Тревор?! Если не говоришь всю правду, то не суй свой нос вообще в мою жизнь!

— Кол, харэ! Ты только о себе думаешь, да? Если бы не я…

Он не договаривает, потому что я перебиваю его. Пазл настолько быстро складывается в моей голове, молниеносно пуская импульс по всем нервным окончаниям: болезненный и неумолимый, лишающий барьера, что разделяет сознательную речь нормального человека от потока словесных ударов под напором гнева.

— Ах вот значит как. Бедный Тревор, через такое прошел, чтобы мою жизнь спасти. Так обиделся, что я заставил тебя мне обещание дать, что решил отомстить, да? Видел Моргана, а мне об этом не сказал? И что теперь, счастлив? Рад, что я единственный, кто ничего не знает?!

Я не осознаю, что творю. Рот работает быстрее, чем голова, хотя мозг успевает обрабатывать информацию, что поступает. Трев тоже в ярости. Он вскочил со стула, уже не обращая внимания на встревоженных вокруг людей и следивший за нами персонал, и заговорил:

— Мистер Броуди позвонил мне! Он всех нас проконсультировал, попросил не усугублять ситуацию! Не говорить с тобой о том, что может хоть как-то навести тебя о мысли о…

Он снова обрывает себя. Резко и с до того полным сожаления лицом, что это становится последней каплей. Я не могу поверить. Не могу поверить, что он умолчал. Не могу поверить, что он… что все они…

Осознание приходит сразу. Оно ввергает меня в абсолютный покой, холодный и колкий. Не знаю, как иначе назвать то, что испытываю. Может, мигающая эмоциональная лампочка в моем сердце наконец-то перегорела.

Я кидаю на столик десять фунтов и, прежде чем рвануть к выходу, спокойно бросаю:

— Сдачи не надо.

Трев так и не простил меня. Просто послушался Броуди, к которому я сейчас и направляюсь. Как же обидно. И за Трева, на которого я вылил все раздражение, но особенно за себя. Броуди, получается, всем написал? И поэтому мама с папой ведут себя так, да? Только вот встреча с тобой выбила папу из колеи и маска треснула. Наверное, он и тебе тоже мозги вправлял, чтобы сыграл с ними в «обмани Колина». Или это именно то, что вы обсуждали с папой?.. И ты не согласился, да? Или сыграл, что согласился?

Трев врать не умеет. Что он такого увидел? На какие мысли меня не хотят подталкивать? Почему, черт подери, я остаюсь за бортом своей же жизни?!

Я зол как никогда. Впервые не на тебя.

— Кол! — Тревор спешит за мной, но я только ускоряю шаг, подстегивая себя собственными мыслями. Я не собираюсь с ним разговаривать. Пусть и дальше слушает Броуди и не усугубляет ситуацию.

— Да Кол, стой! Зараза! — он настигает меня достаточно быстро. Хватает здоровой рукой за шкирку, толкает назад, приподнимает перед собой, как щенка. Я пытаюсь махать руками, но не особо получается: Трев держит крепко, прикрывается гипсом, чтобы я не попал по его лицу.

— Харэ немедленно! — рявкает он. — Кол, мы послали его!

Я не сразу понимаю смысл его слов. Продолжаю отбрыкиваться, как сумасшедший, как самый настоящий невменяемый. Может, я на самом деле слетаю с катушек?..

Тревор с силой толкает меня в сторону, прижимает к влажной стене и быстро, будто не успевает ответить до конца урока, тараторит:

— Нам звонил твой Броуди, и мы все сказали ему идти лесом, понятно? Мы не шваль какая-нибудь! Ты нам дорог, ты наш бро, Кол, мы тя столько лет знаем, ты совсем охренел?!

Я слушаю его, часто дыша, все еще сопротивляясь, но уже не так яро. Мне кажется, что я должен сопротивляться. Отчасти я понимаю, что он прав. Я понимаю, что снова поспешил. Ранил. Обидел, потому что непонятно откуда взявшийся защитный инстинкт гораздо сильнее меня. Мне кажется, стоит ослабить защиту, и он даст мне сдачи. Мне кажется, что все против меня.

Тревор, на удивление уверенный и резкий, продолжает удерживать меня, уже запыхавшегося. Глаза его горят от несправедливости и жалости, он смотрит на меня отчаянно и болезненно, но в то же время так, словно полностью понимает, что я чувствую.

— Мы же друзья, Кол… Мы же сектанты, ну… Я вижу, бро, я чувствую, как те плохо. И больно. Я знаю. Я те не врал, Кол, зуб даю.

Постепенно я узнаю в нем своего Трева. Любимого, доброго Трева, который все понимает, пусть и объясняется путанно. Я смотрю на него, прямо в глаза, сглатываю ком в горле и всхлипываю, произнося его имя:

— Трев…

Он тут же реагирует: отпускает меня, позволяет прижаться к себе, большому и теплому. Настоящему.

— Мне страшно, — шепчу я жалобно, от чего он вздрагивает, — мне страшно. Вдруг я и вправду сошел с ума?..