— Я больше не смогу рисовать, — говорю я сразу, ровным голосом.

Я столько раз повторял эту фразу, что она растеряла для меня всякий смысл. Как пустые слова, которые мы тратим каждый день, она ничего не стоит. Неудачный набор букв, только и всего.

Ты смотришь ошарашенно, не знаешь, что ответить, но я и не ожидаю твоих слов.

— Мы еще не сдались, — поправляет отец настороженно, прожигает меня пытливым взглядом, и я киваю, растягивая на лице улыбку, на которую он удовлетворенно салютует мне расписной чашкой. Мне ничего не стоит обмануть его, но не тебя.

Ты видишь, да? Что для меня уже нет обратного пути. Шагать кругами уже не получится, придется идти дальше, не оглядываясь.

С тобой или без тебя.

— Мы уже провели небольшую беседу, — продолжает отец, а я все еще ощущаю на себе твой взгляд, — ничего запретного, Кол, сильно я его не ругал.

Впервые я смотрю на моего отца с недоверием. Может, потому что чувствую, что его разговор с тобой нельзя назвать «невмешательством». Но понять его как отца я могу. Поэтому сердиться не стану.

Кажется, я всех могу понять, кроме тебя.

Может, потому, что мне больше никто не интересен.

Я усмехаюсь про себя. Все-таки Броуди прав на мой счет. Скучный, самоуверенный болван — вот и все, что я есть.

— Замечательно, — отзываюсь я, прихлебывая горячий напиток.

Несколько секунд мы сидим в тишине. Разговор не то что не клеится, ни у кого нет желания его начинать в данном кругу общения. И только папа не оставляет попыток. Он так старается говорить на отвлеченные темы, что становится не по себе.

— Итак, какой у вас на сегодня план?

Ты открываешь рот, но я отвечаю быстрее тебя:

— Через час я встречаюсь с Грегом.

Папа пробегается по твоему потемневшему лицу победным взглядом. Прости, Морган. Нет тебя в моих планах. Нельзя мне о тебе думать.

— О, с вашим адвокатом? Ну и правильно, тебе нужно развеяться, — в голосе отца напускное веселье. От него корежит, но я только улыбаюсь автоматически, осторожно подыгрываю. Думаю, это уже вошло у меня в привычку: показывать эмоции, которые от меня ждут родители. Им от этого спокойнее, а мне нетрудно. Я все равно практически ничего не чувствую. Только как ты смотришь на меня.

Внимательно и тяжело, буквально прессуя мое сознание, сдавливая мою волю до маленькой, незначительной точки. Твое присутствие и так будоражит все мое естество, превращает меня в бактерию под микроскопом: ученый экспериментирует со светом, наблюдая, как остро она реагирует на раздражитель, дергается тревожно и замирает, будто старается стать невидимой.

— Колин, нам нужно поговорить, — произносишь ты, даже не смотря на папу.

— О, так я все-таки вам мешаю, мистер Харт?

Я чуть не поперхнулся от его резко сменившегося тона. Иронично-любезный, насмешливый, с щепоткой недоброжелательности — мой отец редко с кем так разговаривает. Но еще больше меня удивляет твоя реакция.

Не знаю, о чем и как вы здесь «беседовали», но ты больше не сдерживаешься.

— Да, — откликаешься ты в той же манере, наконец отводя от меня взгляд, — мешаете. Я бы предпочел общение со своим соулмейтом без надзирателей.

— Мне показалось, мы пришли к соглашению.

— Без Колина я никаких соглашений принимать не собираюсь.

Ты смотришь на отца с вызовом, чуть ли не агрессивно.

— Ему только шестнадцать, мистер Харт, — холодно говорит отец. Говорит так, будто меня здесь нет.

И, к моему удивлению, ты это замечаешь.

— Колин здесь и он знает свой возраст. — Ты обращаешься ко мне, но смотришь на папу: — Ты хочешь говорить при нем?

— Вы испытываете мое терпение?.. — Я даже не возмущаюсь, что папа не позволяет мне самому ответить на вопрос. Все во мне неприятно переворачивается от его тона, так хорошо я знаю, что может за ним последовать.

— Вам не нравится? Мое же вы испытали.

— Ты чуть моего сына в могилу не свел. — Я вижу, как с каждым громким словом бледнеет твое лицо. — Мало того, что ты оказался конченым садистом, с таким же муженьком в придачу, ты бросил Колина. Ты оставил его умирать, увидел, что имени нет, и уполз обратно в свою нору. А если бы он закончил начатое?!

Голос отца раскатами грома ударяет по гостиной. Ток, которым он бьет по тебе, в первую очередь попадает в мое сердце. Крик яростный и отчаянный, ясно показывает, как на самом деле ему страшно. И это моя вина.

Я так часто представлял, как кто-то высказывает тебе за меня, но сейчас удовлетворения, что было в моих мыслях, нет и в помине. Может, потому что ты все еще дорог мне. А может потому, что в ушах отчетливо звучат слова Броуди.

Ты не моя вещь.

Ты не мой. Ты человек. А сейчас ты выглядишь настолько беспомощно, что я поддаюсь первому желанию, несмотря на состояние папы, я повинуюсь своей связи, естественному инстинкту защитить тебя.

— Папа, хватит! — резко вмешиваюсь, на что отец яростно рявкает:

— Не встревай! — Он вскакивает на ноги, ты поднимаешься так же резко.

Либо его грубый голос, либо мой испуганный взгляд, либо то, что я сам начал противостоять отцу, служит тебе спусковым крючком. Ты первым хватаешь его за грудки и чеканишь в ошарашенное лицо:

— «Не встревать» следует тебе, Красс!

— Ты не у себя дома, Харт!..

Я теряю нить реальности практически сразу.

Ругань и злость кипятят помещение, и я начинаю чувствовать себя плохо. Мое запястье скручивает вместе с сердцем, я глотаю окруживший меня негатив с воздухом и не могу успокоиться. Мышцы слабеют, кружка с ромашковым чаем выскальзывает из дрожащих пальцев, с глухим звоном разбивается о паркет. У меня ощущение, что я сейчас сварюсь в этом гейзере. Здесь жарко, душно, нечем дышать. Я закрываю лицо руками, опускаю голову вниз, как всегда делал в парилках, которые мама считает такими полезными, что заставляла меня в детстве сидеть там вместе с ней до того момента, пока не начинались головокружения.

Меня сейчас стошнит.

Меня хватают за руку и выводят из комнаты. Я слышу ругательство вслед, твой гневный, жесткий рык, будто отрезавший голос папы, словно ты сказал ему что-то, с чем он не способен поспорить. Треск захлопывающейся двери кажется ватным, и только поток свежего воздуха, влажного от мелкого дождя, заставляет меня судорожно вдохнуть.

Броуди соврал мне. Он сказал, что никто не станет давить на меня.

Ты прислоняешь меня к стене, твои руки нежно проводят по плечам, вниз, осторожно касаются кончиков пальцев. Я чувствую твое тепло, желание помочь, и мое сердце вовсе начинает неистовствовать. Как запертая птица в клетке, оно бьется о прутья, но все, что ощущает — безвыходность. Дверцу никто не откроет. Если выбираться, только по частям.

Посмертная свобода.

— Колин? — ты зовешь меня так осторожно, словно ожидаешь, что я взорвусь. Что выскажу тебе в лицо все, что думаю о твоем лицемерном возвращении, о ссоре с отцом, что чуть не дошла до драки. Или ты осторожничаешь потому, что считаешь меня сумасшедшим.