Удивительно, но такие мелочи успокаивают меня. Я не теряюсь в мыслях о том, что будет, когда я вернусь домой, не стараюсь понять, что чувствую. Я просто здесь. Живу и дышу, потому что Броуди так сказал. И это помогает.

Студия встречает меня стойким запахом красок. Сейчас здесь никого нет, что неудивительно для утра субботы. Иногда мы с Хло специально приходили сюда именно в это время, и вся студия принадлежала нам одним. Затем подходили Грег и Трев, и мы вместе проводили время, обсуждая последние новости, да и просто болтая обо всем и ни о чем одновременно.

Даже жаль, что сегодня не одна из таких суббот. Мне хочется вернуться обратно. Во время без тебя. Беззаботное, счастливое, наполненное мечтами и большими ожиданиями.

Мой мольберт по-прежнему стоит рядом с мольбертом Хло, только, в отличии от ее, совершенно пустой. Все мои кисти аккуратно сложены вместе на стуле, а рядом у мольберта стоит упакованное в газету полотно и черный пакет. Наверняка там мои краски. Акварель и акрил.

Я подхожу ближе, задумчиво провожу нерабочей рукой по мольберту. Вряд ли я когда-нибудь смогу снова рисовать. Врачи не рады моей выходке. Они сказали, что я не столько искалечил руку, как повредил еще не до конца изученную химию между Именами. Я нарушил важную систему, за что в итоге могу заработать инвалидность.

Я смотрю на свои пальцы. С каждым днем они становятся все более непослушными, как и рука в целом. Мышцы работают плохо, через боль. Я просто не могу заставить ее двигаться так, как раньше. И дело не только в запястье. Как проклятье, реакция расходится по руке, и уже локоть сгибается нехотя, будто кто-то насыпал песка в шестеренки, что раньше исправно работали.

Но пока я чувствую ее, ощущения полной потери у меня нет. И осознания того, что могу потерять, тоже. Тогда я думал только о тебе. И моя зацикленность дорого мне обойдется.

В черном матерчатом пакете я замечаю фиолетовую бумажку, где профессиональным мазком серебристой краски изображено сердечко. Наклоняюсь, достаю ее и улыбаюсь, читая на обороте слова:

«Всю самую тяжелую работу я сделала за тебя! Нашла даже те кисти, которыми ты в меня обычно швырялся. Расточитель. Если хочешь отблагодарить меня, тебе, проблемный сектант, придется вернуться в наши художественные ряды до конца года! Время пошло! И не нужно стоять здесь и с жалобным видом прощаться со студией!»

Несмотря на то, что говорить ни с кем не хочется, в голове так ясно звучит бодрый голос Хло, что левая рука сама тянется к телефону. Но, хлопая себя по карманам, я обнаруживаю, что при мне его нет.

— Значит, нужно спешить обратно, — говорю я самому себе и скидываю со спины рюкзак, куда будет сложен весь мой так и не реализованный талант.

***

Я возвращаюсь домой, таща за собой мольберт и рюкзак с принадлежностями из студии.

— Кол, оставь у порога, я донесу, — тут же суетится отец, встречая меня в коридоре.

— Я сам, — отказываюсь я, упрямо волоча поклажу за собой наверх, — где он?

— В гостиной, — папа облокачивается на перила, смотрит на меня снизу вверх, — мы пьем кофе. Будешь чашечку?

— Нет, спасибо. Можно чай. Ромашковый.

Разговор с отцом звучит буднично и ненапряженно. И все же странно, что ты не вышел встретить меня, как сделал папа. А может, он попросту запретил тебе. Раз ты такой послушный, может, попросить его запретить тебе встречаться с Джеем?..

— Как прошел твой сеанс? — мягко спрашивает отец, продолжая наблюдать за моим пыхтением.

— Нормально, — отвечаю я сухо, пытаясь как можно скорее преодолеть оставшееся расстояние в несколько ступенек. В последнее время я устаю от общения с ним. От обходительного тона, легкого недоверия во взгляде у меня складывается ощущение, что я псих.

В последнее время только родители и врачи вели себя со мной по-напускному спокойно. Почему-то мне кажется, теперь ты пополнишь их ряды. Начнёшь осторожничать, фальшиво улыбаться и играть во ”все хорошо”.

И все вы будете уверены, что я ничего не замечаю. И только Броуди продолжит говорить мне, что я заслуживаю честности. А я буду снисходительно все терпеть, потому что, оказывается, я бесконфликтный. Жаль, что ты не увидел этой моей черты, правда?

Еле сдерживаюсь, чтобы не усмехнуться.

Комната встречает меня пустыми стенами. Теперь кроме моей поклажи и еще одного мольберта, здесь нет ни одного напоминания о том, что когда-то я рисовал. Все картины, на которых я дотошно перерисовывал твое Имя со своей руки, убраны в гараж. Больше нет твоего лица, необычных зеленых глаз с карей каймой, твоего легкого прищура и улыбки, где один уголок губ немного выше другого.

Правда, я так и не поменял простыни с того единственного раза, когда ты здесь остался. Знаю, что малодушничаю, но на них еще остается твой запах. Едва уловимый, почти перебившийся моим, но я чувствую его.

Прежде чем покинуть комнату и спуститься вниз, я кидаю взгляд на зеркало.

Так плохо я еще никогда не выглядел, это факт. Но сейчас я смотрю не на внешность. Я вглядываюсь в глаза, покрасневшие, с выразительными синяками под ними, и пытаюсь понять, кто я такой.

Что во мне есть, кроме желания остаться с тобой? Есть ли во мне кто-то, кто не зарывается носом в одеяло, пытаясь уловить привкус ментола, потому что только так он может приглушить свое одиночество?

Экран забытого на столе телефона загорается, вибрацией оповещая о новом сообщении и отвлекая меня от лицезрения самого себя. Я быстро смотрю сообщение. Адвокат дьявола хочет поговорить со мной, когда я буду свободен. Хм. Даже один пропущенный. И в общий чат он не писал. Видимо, что-то важное.

Я пишу ему, что мы можем встретиться через час, на что мгновенно получаю лаконичное «ОК.».

Бесшумно спустившись, я застаю картину маслом: вы с отцом в полном молчании пьете кофе. Сидите друг напротив друга, в практически одинаково напряженных позах, и смотрите в стены напротив. А рядом с папиным местом на журнальном столике дымится чашка с ромашковым чаем.

— Привет, — тихо говорю я. Все кажется таким странным. Словно постановочным. С бутафорским чаем и третьесортными актерами. Пока ты не поднимаешь на меня взгляд.

Твои глаза выразительные. Кажутся темными, уверенными. Ты смотришь на меня так серьезно, словно заглядываешь в саму мою суть, так открыто, что я на секунду мешкаю, прежде чем зайти в комнату. Он пробирает до костей, этот твой взгляд.

Куда делся утренний растерянный Морган?

— Ну что ты как не дома, — подбадривает отец, широко улыбаясь, — давай к нам, а то чай остынет.

Атмосфера в комнате напряженная, густая, как патока, но я все-таки прохожу вперед, ощущая себя неуютно. Словно я попал в историю, которая написана не обо мне. Невзирая на все слова Броуди, мне становится тревожно, в груди немеет, и я поскорее беру свою чашку левой рукой, чтобы хоть как-то приблизиться к реальности.

Я чуть ли не проливаю чай, когда ты подаешься вперед, протягивая ко мне руку.

— Как твоя рука? — тихо осведомляешься ты, осторожно касаясь правого плеча. Твое прикосновение через стол обжигает, все мое тело напрягается до предела, только я не могу понять почему. Словно ощутив мою реакцию, ты быстро убираешь руку, и я не могу спрятать облегченный выдох.