Я перевожу дыхание. Это не то, что я хотел сказать. Не то, что должен был сказать. Но слова вырвались наружу по привычке, будто они единственные правильные.

Я чувствую, что защищаюсь. Ото всех, потому что они не могут помочь. Делают только хуже. Больнее. И мне хочется ответить тем же. Я хочу дать сдачи.

— Вам есть, что сказать обо мне? Так скажите. Можете не стесняться в выражениях.

— О, с удовольствием! И о вас, и о вашем сыне. — Его брови скептично ползут вверх, и это становится спусковым крючком. Я знаю, что могу пожалеть о своих словах. Но остановиться уже не могу.

— Неудивительно, что он якшается с преступниками с арматурой, что ведет себя как заносчивый засранец, ничего не ценящий в других людях, если дома его крутой папаша постоянно капает на мозг тем фактом, что он далеко не идеал! Да тут любой бы свихнулся! Мне с вами пары сеансов хватило! Я пришел к вам за помощью, а вы говорите, что я ее не хочу. Я рассказал вам всю правду, а вы игнорируете ее. И ваше выражение лица, такое спокойное, высокомерное, будто вы тут лучше всех. Сидите в своем кабинете, денег достаточно, наследник есть, востребованный человек, и промываете мозги нормальных людей, что они не идеальные и скучные. А вы прямо идеал до мозга костей! Вас, наверное, сюда сам боженька на ручках принес, всем на радость!

Я говорю громко, внятно, со злостью, стараясь ударить его побольнее. Но лицо психотерапевта остается непроницаемым. Оно уже не выводит меня из себя, а доводит до чувства безысходности. Его броня настолько плотная, что достать не удается.

Он должен понимать меня. Он должен помочь мне, так почему он толкает мне всякую чушь? За что?

— Я сделал все, что мне сказали, — я срываюсь на крик, — всегда поступал так, как хотелось другим. Я хоть что-то просил? Хотя бы кого-нибудь напряг? Нет, просто жил своей жизнью! А в итоге я еще и виноват. Что… что я вам сделал? — мой голос становится отчаянным. — Что я вам всем сделал?

Я быстро смаргиваю слезы. Отворачиваюсь, чтобы он не увидел мое лицо.

И все же не ухожу. Остаюсь в его назойливо-спокойном кабинете, глубоко дышу, успокаивая себя. Мама расстроится, если я уйду. Отец не найдет себе места. Да и ты решишь, что я конченый психопат.

— Вот и ваша проблема, Колин.

Голос Броуди неприятно касается слуха, но я не реагирую, жду продолжения. Жду своей сдачи.

— Вы делаете все так, как желают другие люди. Вас интересуют бесконфликтные ситуации, вы убедили себя, что вам удобно тогда, когда удобно другим. Вы держите все в себе до последнего, а потом взрываетесь, потому что терпеть больше не в силах. Вы зацепились за свою вторую половинку, потому что вам казалось, что она станет спасательным кругом, вы создали иллюзию, что вот-вот появится человек, который поймет вас без слов, проникнется всем, что вы так усердно скрывали. Но вы ошибаетесь.

Его слова настолько обидные, что первое, что мне хочется — ударить его. Не словами. По-настоящему. Вмазать по шоколадному лицу, чтобы он сам отхватил кусочек реальной жизни. И я бы так и сделал. Если бы почувствовал только несправедливо задетую гордость.

Его слова задели что-то внутри. То, что сидит очень глубоко, о чем я даже не подозревал, оно реагирует на его монолог. И мой вялый, тихий ответ звучит совсем жалобно.

— Я просто хотел быть счастливым с ним.

— Но не стали. Так что для вас счастье, Колин?

Я молчу. Тело наливается свинцом, я словно прирос к креслу, не в силах даже руку поднять. Мне плохо.

Мне очень плохо от его слов.

— Вы не знаете. Но надеялись, что он знает. Вы стремились понять его и жить так, как он решит, потому что думали, что это сделает вас счастливым. Но в итоге жизнь с ним сломала вас, ведь ваши смутные ожидания не оправдались. И вы ничего не смогли изменить, потому что сами не знаете, чего хотите. Скажите мне, если я не прав.

— Он мой соулмейт, — мой голос дрожит.

— Он ваш соулмейт, но не ваша вещь.

Его слова как пощечина. Я поднимаю на Броуди взгляд. Всматриваюсь в его лицо, тяну время, в попытках отыскать хоть одно оправдание себе. Я никогда не считал тебя вещью. Я ведь никогда… я ведь не пользовался тобой, Морган.

Я не такой.

— Вы привыкли считать, что соулмейт крутится вокруг вас. Вы совершенно забыли о желаниях и мыслях вашего партнера.

— Я пытался… столько раз пытался поговорить с ним…

— Как, Колин?

Как?.. Как я старался выудить из него информацию? Через обиды, истерики?.. Неудивительно, что он не желал открываться мне. Кто захочет оголять свою душу перед лающей на него собакой?..

— Я не отрицаю ваших стараний, Колин. Но все, что вы сделали — это Сизифов труд. Вы были готовы жить так, как он пожелает, потому что сами никогда не задумывались, как хотите жить вы. Вы ничего ему не отдали, Колин. Вам нечего отдавать. Ваши мечты о счастье останавливались на встрече с ним. Дальше вы не заходили. Вы даже не задумывались о своем будущем с ним, потому что понятия не имеете, чего хотите от своей жизни. Пока вы были заняты мечтами, вы забыли, кто вы. А после встречи соулмейта начал проявляться ваш настоящий характер. Узы вытягивают его. Вы боитесь себя, потому что незнакомы со своей личностью. Колин до мистера Харта — придуманный человек. Идеальный вариант. И вы ожидали, что мистер Харт мгновенно прервет все свои связи, переедет в Лондон и останется с вами, чтобы вместе потакать вашей расплывчатой идее о счастье?.. Колин, он взрослый, состоявшийся человек, а вы пытаетесь диктовать, как ему перекроить свою жизнь, хотя сами не знаете, какой крой предпочитаете. Вы слишком много на себя берете, не находите?

Он замолкает. Я чувствую его взгляд, что буквально просверливает меня насквозь. Точнее не меня, а то, что осталось.

Броуди сломал меня. Я чувствую, что сижу в руинах собственного естества, больше не в силах дать отпор и придерживаться принципов, которые, как казалось, у меня были раньше. Мне нечего защищать. И нечем защищаться.

Потому что он прав.

— Я не хотел начинать этот разговор. Он должен был состояться тогда, когда у вас появится хоть крупица осознания своей личности. Без вашей помощи вас никто не поймет. Но вы разучились общаться. Вы предпочитаете игнорировать свою жизнь, нежели доносить до других свои чувства.

Броуди протягивает мне аккуратно сложенный вчетверо носовой платок, который он достал из переднего кармана пиджака, потому что по моему лицу градом струятся слезы.

— Вы начинаете понимать, не так ли? — голос Броуди звучит мягче. — Ваше заблуждение не страшное. Но оно не должно остаться в фундаменте вашего мировоззрения.

Я не принимаю платок из его рук. Сил нет. Поэтому он подходит ближе ко мне, опускается на корточки, не жалея костюма, и, как ребенку, аккуратно стирает слезы с моих щек.

— Вы вырезали его Имя не столько из отчаяния, сколько из мстительности. Вы хотели манипулировать им: сперва обидами, затем истериками, а после — собственной безопасностью. Но Колин, вы проигнорировали тот факт, что сами можете умереть. И тогда бы все закончилось. Все, что не началось, оно бы закончилось. Потому что у вас изначально не было планов. Вы хотели игрушку, которая, как вам казалось, сделает вас счастливым, но не получили ее. Я поправлюсь. Получили, но не так, как хотели.