Вы все идиоты.

— Это естественно! Это то, что меня беспокоит, то, почему я здесь, выслушиваю ваш монолог о неидеальности и отвечаю на дурацкие вопросы, которые совершенно не относятся к моей проблеме. — Я говорю насмешливо, с пафосом.

Как же он меня раздражает.

Броуди тяжело вздыхает.

— Чтобы помочь вам, сперва мне необходимо узнать вас. Меня не интересует мистер Харт, меня интересуете вы.

Я фыркаю. Как об стенку горох. Не могу поверить, что Броуди специализируется на соулмейтах. С такими «профессионалами» никто никогда не будет счастлив. Он вообще ничего не понимает. Меня бесит его самоуверенность, его спокойствие и желание познакомиться «со мной».

— Вот он, я! — горячо подтверждаю. — Перед вами, во всей красе. Я уже все вам рассказал, что еще нужно, чтобы вы мне помогли?!

— Я не могу помочь человеку, который не верит, что помощь ему необходима.

Я смотрю на него и не могу поверить, что люди платят огромные деньги, только чтобы оказаться в этом кресле, напротив него. Ради сорока минут консультации, которая и вовсе не затрагивает настоящие проблемы.

— Колин. Я понимаю, что мистер Харт — важная часть вашей жизни, но вы не ваш соулмейт. И пока вы не поймете разницу, я не вижу смысла обсуждать ваши отношения.

— Я вас не понимаю, — выдавливаю я, уже не скрывая раздражение.

— Хорошо. Я поясню. Вы настолько поверхностно говорите о своей жизни, словно поведение Харта — единственная проблема, с которой вы столкнулись. Это странно, Колин.

— Что в этом странного? — Я действительно не понимаю старшего Броуди. Чего он от меня хочет? Для чего докопался? Он специализируется на соулмейтах, у меня проблема с соулмейтом, при чем тут все остальное?

— Можно подумать, что до него у вас не было поражений.

Я потрясенно молчу, а затем медленно произношу:

— Вы считаете, что я проиграл?

— И мы снова возвращаемся к истокам. Колин, я говорю вам целую фразу, но вы слышите только одно слово.

Я сжимаю зубы так крепко, что, кажется, они сейчас треснут.

— Что вы хотите услышать? Что я не идеальный? Что рисовать тяжело? Что я тоже болею и ссорюсь с друзьями?!

— Именно это, Колин.

— Но это не важно! Это нормально! Все трудности, что встречаются на пути, естественны, и то, что я не рыдаю, когда не побеждаю в конкурсах, не значит, что я ничего не умею! Это просто неудача, вот и все.

— Это часть жизни.

— Что именно? Быть нытиком?

— Чувства. Злость, досада, грусть — они имеют право на существование, наряду с более светлыми ощущениями. Сейчас вас беспокоит только соулмейт, а в остальных аспектах я не вижу ни малейшего огорчения. Но так не бывает, Колин.

Я знаю, что нет чувств позитивных и негативных. Знаю, что все они приносят опыт, нужный нам на разных жизненных этапах. Но не понимаю, почему он мне это говорит. Да, моя жизнь хороша, проблемы начались только с появлением Моргана, но что это меняет? Они у меня есть. Что еще нужно?

— Я хочу вас понять, — добавляет он мягко.

— Так понимайте! Я ведь у вас как на ладони. На все вопросы отвечаю, таблетки пью, эмоции описываю. Сегодня даже чувствую!

— Вы не чувствуете. Вы паникуете, — голос Броуди становится резким и решительным. — Пока вы бредите своим соулмейтом, говорить о нем мы не станем. Я считаю, что это только усугубит положение, в котором вы оказались.

— Да по чьей вине я здесь оказался?! Почему здесь сижу я, а не Морган? — я выпаливаю это в сердцах, искренне и громко. И только спустя пару секунд осознаю, что только что признался в том, что во всем виноват ты.

Ты виноват. Ты должен проходить сеансы психотерапии, чтобы разобраться со своим ублюдочным Джеймсом и привести свою жизнь в порядок. Но тебя никто не винит. Ни Броуди, ни даже мои родители.

Они все копаются во мне. Как сговорились.

— Колин, вы замечали, что не всем важен ваш соулмейт? — Броуди наклоняет голову набок, опираясь щекой на кулак. Его лицо приняло слегка скучающее выражение, на что я фыркаю:

— Джею он очень важен. Настолько, что он даже вышел за него замуж.

— Вы неинтересный, Колин.

На секунду я лишаюсь дара речи. Он же поднимается, неспешно подходит к столу у массивного книжного шкафа, заполненного темными корешками видавших лучшее время книг, берет графин с водой, где плавают лимонные дольки, и наполняет свой стакан.

— Вы встречали людей, которые каждый раз повторяют одну и ту же историю или шутку? — тянет он задумчиво после небольшого глотка. — Чем чаще вы слышите ее, тем скучнее вам проводить время с собеседником. Слова, произносимые постоянно, теряют свою силу и ценность. Кроме ваших чувств к мистеру Харту, что в вас интересного?

Я молчу. Сперва он втирал мне, что я неидеальный, а теперь я — скучный?..

— Колин, что делает вас исключительным? — Броуди снова смотрит на меня, его брови насмешливо приподняты вверх. — Каждый человек обладает своей изюминкой. Скажите, какая ваша?

Его вопрос застает меня врасплох. Я чувствую, что обязан защититься. Я хочу доказать ему, что он не прав. Но слова предательски расползаются в разные стороны. Поэтому я использую фразы, в которых всегда был уверен.

— Я люблю его, — мой голос звучит жалобно.

— Мы все кого-то любим. Это не качество, а чувство.

— Я ждал его… я ему все отдал.

— Что вы отдали ему, Колин?

Я беспомощно смотрю на Броуди. Его слова не просто ранят. Они застревают в сердце иголками, и я неожиданно понимаю, что мне страшно, что он может сказать дальше. А он обязательно скажет. Он продолжит медленно четвертовать меня, потому что я сам напросился.

— Чем таким особенным вы располагаете, что я могу оценить? Что получил от вас мистер Харт? Головную боль? Стертое Имя?.. Колин, с каких пор это можно считать самопожертвованием?

Мне холодно. Озноб пробирается под кожу и расползается по органам, как червяки из упавшей банки. Кресло кажется неудобным. Неудобным настолько, что мне хочется подняться и выйти в окно, чтобы облегчить всем жизнь и закончить этот цирк.

Я же виноват, правильно? Это же во мне ничего нет. Так зачем я тогда нужен?

— И что мне теперь сделать? — мой голос сухой и отстраненный. Ощущение, будто это и не я говорю.

Между нами висит напряжение. Не знаю, нормально ли это для пациента и психолога, но Броуди-старший не стремится его развеять.

— Поясните.

— Да, я облажался. Я неидеальный, скучный, помешанный на соулмейте ребенок. Так что вы пытаетесь сказать? Что это я один во всем виноват? Прекрасно, я виноват. Я сделал все хуже. Все испортил, потому что у меня не хватило терпения. Потому что видеть, как он предпочитает мне своего мужа невыносимо. Но даже если так…

Мне не хочется умирать. Я не хочу так думать. Я просто хочу быть нужным. Такой, какой есть. Я хочу, чтобы меня поняли. Хоть кто-нибудь.

Я чувствую, как по моим щекам текут слезы, но строгий взгляд Броуди они не трогают.

— Даже если так, я ведь достоин любви. Я же человек. И мне тоже больно. И от ваших слов мне неприятно, но я молчу, потому что скажи я вам что-то такое же обидное, вы тут же станете нам не по карману, а мои родители видят в вас чуть ли не последнюю надежду.