Я включаю запись до того, как понимаю, что делаю. И слушаю.

Я слышу тихий плач и твой голос, он такой нежный, ласковый. Теплый. Он успокаивает Джеймса. Тихо воркует с ним, но я слышу каждое слово.

— Ну что ты, Джей?.. Чего расстроился, я ведь с тобой. Портить слезами такое красивое лицо непозволительно…

Я слышу мягкую улыбку в твоем голосе, негромкие поцелуи и будто вижу, как ты бережно держишь его заплаканное лицо в своих руках, как ловишь губами его слезы. Крупные, наверное.

— Ты… с ним… он забирает тебя… как мне жить, Мо? Как жить без тебя?.. Я ведь… я…

Меня передергивает от его жалостливого голоса. Противно от его актерского мастерства. Он так искусно выдавливает из тебя жалость, настолько умело вьет веревки из твоего обещания, а ты слушаешь его. И веришь.

Веришь каждому его слову.

— Джей. Джей. Дже-е-ей. Это все не важно. Он не важен…

Сердце ухает куда-то вниз, откуда мне уже никогда не достать его. Я не важен?..

— Я не верю в судьбу, ты же знаешь. Ты — единственный для меня, всегда был, всегда будешь…

Твои слова режут душу.

Ты даешь ему обещание за обещанием.

— Он всего лишь ребенок, Джей… Хочешь, я уберу его Имя?.. Помнишь, как мы свели тебе твое? Я могу сделать то же самое. Только не плачь, Джей…

Внутри все обрывается.

— Скажи мне, Мо. Скажи, что ты любишь меня. Только меня.

— Я люблю только тебя, Джей. Только тебя.

Это конец. Но заканчивается не только запись. Это конец для нас.

Ты врал мне. Ты все это время мне врал.

Мне, Морган.

Своему… соулмейту.

Все наши маленькие моменты. Все, через что мы прошли вместе. Все чувства, которые ты дарил мне. Нежные прикосновения. Пылкие поцелуи. Я ведь чувствовал. Я ведь ощущал тебя. Ты был так близко, ты ведь был настоящим.

А теперь ты готов свести мое имя.

Ради своего мужа.

Знать и понимать — разные вещи. Слишком разные, чтобы их сравнивать. Мы знаем, что если резко оторвать курице голову, то ее тело еще будет двигаться в попытке убежать. А когда видим это вживую — нас тошнит от ужаса осознания. Как страшно: надеяться спастись от смерти, не понимая, что ты уже мертв.

И меня тошнит. Меня воротит. Мне плохо.

Мне плохо.

Плохо.

Я думал, что понимал тебя. Думал, что разделяемое нами чувство взаимно. А получается, я принуждал тебя.

Друзья, родители, рисование — уже ничто мне не поможет. Простите. Я просто недостаточно сильный. Я больше не могу. Меня не хватает. Я так стараюсь, но у меня ничего не получается. Смотрю на твое Имя и ненавижу его. Неужели нет никакой возможности избавиться от него?

В голову приходит безумная идея. Но мне она нравится. Настолько, что я тут же привожу ее в исполнение. Уверенно отталкиваюсь от пола, поднимаюсь и неестественной походкой направляюсь в кухню.

Мамины ножи острые. Папа затачивает их так, что грех не порезаться. Я осторожно провожу лезвием самого маленького ножа — им будет проще орудовать — чуть выше по руке. Боль не чувствуется, зато из тонкой царапины тут же просачиваются шарики темной крови, ярко выделяющиеся на моей коже. Я смотрю на них долго, запоминаю, фотографирую в памяти.

Когда все закончится, это будет первым, что я нарисую.

Мой телефон вибрирует на столешнице. Я смотрю на экран, там высвечивается твое имя. Я не собираюсь поднимать трубку и не понимаю, чего именно ты хочешь. Отказаться от меня и не чувствовать вину? Заглушить увещевания совести, остановив меня? Ты ведь уже все сказал мне тогда, в нашу первую встречу, подбрасывая меня к остановке. Происходившее дальше — уже моя вина. Я был упрям и кидался в тебя комками чувств, которые разбивались о твою крепкую стену принятого решения. Как там ты звал свое решение?.. “Джей”?..

Телефон продолжает разрываться от твоих звонков, а я не могу отвести от него взгляд. Может, ты звонишь, чтобы расстаться со мной?

Я не знаю, в какой момент во мне проснулась жестокость. Возможно, я просто сошел с ума от своей любви, от которой ты так старательно открещивался. Что же, прими мои искренние поздравления. У тебя получилось.

Одним мощным движением я кидаю телефон о кафельный пол. Экран тут же разбивается, огромная трещина с сотнями мелких ответвлений расползлись по стеклу. Он замолкает. С одного раза. А говорят, что художники слабаки.

Я избавлю тебя от своего общества, скрою любовь так же просто, как ты разрушил мои мечты. Уже поздно меня останавливать. Если тебе так неприятно видеть свое Имя на моей руке, то я просто уничтожу его. И ничего, кроме уродливого шрама у меня не останется. Но я уже все продумал. Вместо них я сделаю татуировку. Попрошу Хло нарисовать для меня цветы. Я навечно возложу их на своем запястье, для могилы своей любви.

Как поэтично. Может, мне нужно было писать книги, а не рисовать? У меня бы явно получилось.

Сквозь слезы я в последний раз смотрю на полюбившийся почерк, аккуратный и деловой, с уверенными петлями в начале и конце. Морган Харт. Прости меня за боль, я ведь знаю, как ясно ты ее ощущаешь. Но от этого тебе станет лучше. Спокойнее. Это плата за свободу, а как известно, она всегда дорого стоит.

Это последнее доказательство моей любви. Я отпускаю тебя.

Я залезаю в душ, включаю самую низкую температуру, подставляю под ледяные струи свое запястье. Я знаю, что тебя обдаст холодом. Прости.

Мои руки дрожат. Страшно. Я не хочу это делать, но понимаю, что это необходимо. Ты не успеешь стереть мое Имя, Морган. Я сделаю это первым.

Я не трогаю твое Имя. Я очерчиваю линии вокруг него, обозначая границы, после которых все будет уничтожено. Сперва мне не больно, а тут же проступившую кровь смывает холодная вода. А потом я надавливаю сильнее и сжимаю зубы. Слезы сами выступают на глазах. Держись, Колин. Держись, тебе станет легче. Стони, рычи, плачь, но режь. Вырежи его из своей жизни раз и навсегда!

Кровь струится по моей руке, смешивается с водой, как слезы с косметикой на лице Хло, пропитывает мою одежду, а я упорно орудую ножом, и только забираясь себе под кожу острым лезвием, начинаю рыдать в голос от нестерпимой боли. Я не хочу резать дальше, мне хочется все бросить, руки не слушаются меня, но в голове звучит твой голос.

“Хочешь, я сведу его?”

И я режу дальше, ускоряя темп, только чтобы закончить быстрее. Резкими движениями разрываю кожу, буквально отрывая твое Имя от моих мышц, вместе с венами.

И у меня получается.

Неровный прямоугольник трепыхается от льющейся воды, танцует на красной жидкости, собравшейся на дне душа. Мое запястье выкручивает от боли, пульсация настолько сильная, что я не знаю, куда себя деть. И плачу. Кричу через всхлипы, сжимаю предплечье так сильно, как только могу, только чтобы отвлечься. Но моей жалкой хватки недостаточно.

А крови так много. Так много.

***

— Кол! Открой! Кол!

Голос Тревора. Я слышу его, но мне тяжело двигаться. Запоздало я успел выключить воду, но больше ничего не сделал. Я практически лежал в душе, а кровь все вытекала из свежей зияющей дыры на моей руке.

— Трев, — негромко зову я, и он прислушивается. Я слышу, как он сопит, испуганный, стоит за дверью на грани слез. Это вызывает во мне улыбку.