Я становлюсь жестоким.

Я буквально вдавливаю кисть в полотно, мои движения резкие, несдержанные. Грубость эмоций проявляется в портрете, резко вырисовывает твои черты, лишенные всякой нежности. Твои зеленые глаза с карей каймой смотрят холодно, властно. Выражение твоего лица не терпит никаких возражений, оно напоминает жесткого кредитора, пришедшего отобрать то единственное, что у тебя есть. Я хочу, чтобы ты смотрел на него так. Хочу, чтобы безжалостность, рожденная моей рукой превратилась в реальность, лишив твоего “друга” любых привилегий.

Картинки в голове настолько желанные, что приносят темное удовольствие. Ты выбираешь меня, а его наказываешь за все попытки разделить нас. Правильно расставляешь приоритеты, бьешь по нему льдом голоса, не реагируя ни на слезы, ни на мольбы.

Мне плевать, как он выглядит. Все равно на то, что чувствует. Он заслужил это. Его соулмейт умер, а значит он рожден для того, чтобы страдать. И либо он учится сосуществовать со своей болью, либо прерывает свою жизнь самостоятельно. Но ему придется покинуть наш спектакль, потому что он лишний актер, что претендует на роль, уже занятую другим. Твой соулмейт — это я. Только я.

Его мне не жалко.

Громкий звонок телефона заставляет подпрыгнуть. Я поспешно тянусь к нему, откладывая кисти. Во весь экран мне улыбается Трев. Не успеваю я поздороваться, как он тут же переходит к делу.

— Кол, тут такое дело, — голос его необычайно взволнованный и тихий, что совсем на него не похоже, — в общем, можешь зайти?

— Я только что у тебя был, — замечаю я, прислушиваясь к его нервному смеху.

— Бро, да знаю я, но мне вот прям очень нужно. Сейчас. Вот прям щас. Блин, бро, прошу.

— Хорошо, я напишу Хло, может, они с Грегом снова зависли в караоке…

— Нет! — орет он неожиданно, а я резко отодвигаю от лица телефон.

— Ты должен мне новую барабанную перепонку, Трев, — шиплю я, потирая оглушенное ухо и на всякий случай держу гаджет в вытянутой руке.

— Прости, Кол, зуб даю не хотел, — капризно тянет он, — только приходи один, лан? Не пиши никому.

— Хорошо. Только переоденусь, — удивленно говорю я, перебирая возможные варианты случившегося. Тревор никогда не отличался особой оригинальностью просьб, он простой и честный, я бы даже сказал, беспроблемный. Конечно, трудности у него в жизни есть и не малые, но он либо не замечает их вовсе, либо сносит своим врожденным оптимизмом.

— От души, бро… спасибо.

Он отключается первым, но я еще несколько добрых минут не могу сдвинуться с места.

Я в ужасе смотрю на нарисованного незнакомца, что имеет твои очертания и наблюдает за мной бесчувственным взглядом родных глаз.

Это не добрый ты. Это кто-то совершенно другой.

Господи. Сколько же во мне ненависти?..

***

— В общем, я плохой рассказчик, — признается Трев нервно, как только я вхожу в комнату, — так что вот.

Он тянет ко мне руку, и я приоткрываю рот. На его распухшем, покрасневшем запястье, пока еще еле заметно, начали прорисовываться мелкие, острые линии, сухие и без лишних приукрашиваний. Хотя его едва видно, но я уже узнаю очертания имени, как и хорошо знакомый почерк.

Грегори Уэлш.

Я пораженно молчу.

— Ко-о-ол, че мне делать-то? — Он чуть ли не плачет, а я никак не могу осознать происходящее. — Он же мой бро, я его бро, это инцест какой-то! Ох, блинас, он убьет меня, если узнает. Ааа! Не жить мне теперь совсем, задушит во сне, ручаюсь!.. Без слов задушит, глаза свои выпучит, и каюк мне!

— Тревор! — прикрикиваю я, наконец обретая дар речи, и он тут же затихает. — Во-первых, просто дыши.

Он воспринимает меня буквально, начинает громко вдыхать и выдыхать воздух, словно разрабатывая свои мощные легкие, но краснота с его щек постепенно сходит, только слезы в глазах остаются.

— Во-вторых, поздравляю, — говорю я уже тише, — если ты его соулмейт, значит, и он твой. Не забывай.

Я улыбаюсь, но вполне понимаю Трева. Грегори. Наш Грег, наш молчаливый читатель человеческих душ, адвокат дьявола, эмо по жизни с хронической депрессией, пофигист со стажем, втрое тоньше Трева, на голову уступающий ему в росте — его соулмейт. Его настоящая любовь.

— Было бы с чем поздравлять, бро, — Тревор обреченно обрушивается на кровать, пряча лицо в ладонях, — как я теперь в глаза ему смотреть буду?!

— Как обычно, — я сажусь рядом, приобнимаю его за широченные плечи, — ты не обязан говорить ему сразу.

— Да как мне скрыть-то? — бормочет он. — Ты не представляешь, че у меня в башке творится. Жесть какая-то. Я по девчулям, Кол, а у него дружбан между ног висит, он вообще мой бро, чуть ли не лучший друг! Да как я… да мне!.. А он!..

— Тревор, — мой голос мягкий, я прижимаюсь к нему щекой, — это не важно. Я понимаю, как тебе трудно, но не паникуй сейчас, дай себе время. Ты знаешь, ранние Имена могут не проявляться одновременно.

— А если он знает?! — восклицает Тревор, отнимая от лица свои большие ладони, и я вижу крупные слезы, что уже катятся по пухлым, веснушчатым щекам. — Кол, а вдруг и у него тоже?.. А вдруг раньше?

Он резко поворачивается ко мне, в распухших глазах его застыл ужас.

— Он же постоянно свои побрякушки таскает, — шепчет он громко, — бро, может, он спецом запястья скрывает? И мое имя там? А ему противно?..

— Тревор, ты не прав. Даже если у него уже есть твое имя, посмотри, как он общается с тобой. С чего ему должно быть противно?

— Бро, я ж не тупица, — его губы поджимаются, кажется, он еле сдерживается, чтобы не заплакать в голос, — посмотри на меня. Я ж урод, мне можно без костюма на хэллоуин ходить. Могу в поле тусить, ни один ворон не сунется. Жирный, потный постоянно. Я стремный, Кол, у меня зеркало есть. Че во мне любить?

— Тревор, — я медленно отодвигаюсь от него, добавляю строгость в голос, — никогда не принижай себя. Ты такой, какой ты есть, и вовсе не урод. Каждый человек прекрасен. И тебя есть за что любить! Именно поэтому ты наш друг.

— Друг, — повторяет он, — я его друг, бро. И он мой тоже. Мы поэтому и друзья, что спать друг с другом не собираемся!

— Трев, друзья тоже могут влюбляться друг в друга.

— Да боюсь я любить его! — взрывается он, резко поднимается и начинает ходить по комнате, яростно размахивая руками. — Он же никогда не говорит ни черта! Ты хоть знаешь, как мне тяжело с ним общаться? По нему фиг поймешь, че его устраивает, че не устраивает, обидел ты его, не обидел, а ты меня знаешь, сказану че-нить не то, а он потом с месяц игнорит. Он молчит, свою музыку слушает, спрашивается, какого хрена тебе “друзья”, если и так хорошо! А Хло, бро? Хло че делать? Они же друг другу…

Он не договаривает, только вздыхает тяжело, утирая слезы. И я прекрасно его понимаю. Мы оба знаем, что пусть они и наши друзья, но время от времени “снимают напряжение” вместе. Мало того, Хло явно чувствует к нему больше, чем просто товарищескую симпатию. И привилегии их дружбы Треву точно не помогут.

— Трев, — начинаю я, но он машет руками.

— Да знаю я, Кол. Не совсем же дебил. Дебил, да, но не до конца. Мне просто… нужно было сказать, понимаешь? Ну, че я не один, знаешь, есть с кем…

— Поделиться, — завершаю я тихо и, подойдя к нему, обнимаю, потому что он плачет. Такой большой, всегда уверенно смотрящий вперед, крепкий снаружи, но мягкий внутри — Трев заслуживает хорошей жизни.