Майкл отсмеялся, утёр глаза.

— Слушай, я не знаю, что ты там себе навоображал… — он широко ухмыльнулся, — но ничего такого у меня с Эваном не было. Мы ж спали вместе, я бы всяко заметил, если б у меня на него встал. Или наоборот.

— Вы ещё и спали вместе?.. — тихо спросил Джеймс.

— Ты у нас в доме гостевую спальню видел? — разозлился Майкл. — Чё тебе «ещё и»?.. Конечно, вместе, блять, потому что больше негде было. И мы просто спали, всё! Мы…

Майкл осёкся. Джеймс угрюмо смотрел, сплетая и расплетая пальцы. Потом не выдержал:

— Вы — что?..

— Ну, мы целовались пару раз… В шутку. В губы, — добавил Майкл упавшим голосом. — Но это же не значит…

— Ну что ты, — Джеймс провел рукой по волосам и отвернулся. — Когда мальчики целуются в губы, это совсем ничего не значит.

— Да не было у нас ничего такого!.. — возмутился Майкл. — Мы не лезли друг другу в трусы, просто спали!.. — И тихо добавил: — В обнимку…

Джеймс посмотрел через плечо.

— Сколько тебе было лет, когда он уехал?

— Двенадцать, — буркнул Майкл. — Какая разница?

— Такая, что ещё год-другой — и ваша нежная дружба полыхнула бы бурным романом. Судя по тому, что ты говоришь, твои чувства были взаимными, — сухо сказал Джеймс. — Вы просто не успели это понять.

— Иди ты знаешь, куда… — сердито сказал Майкл. — Ты знаешь, куда.

Джеймс пожал плечами, медленно пошёл вперед. Сунул руки в карманы. Спина прямая, как линейка. Только делений между лопатками не хватает.

Майкл догнал его, схватил за локти, развернул к себе.

— Ну, что, блять, не так?.. — беспомощно спросил он. — Что я сказал?..

— Ты иногда такой умный, что это пугает, — тихо сказал тот, не поднимая глаз. — А иногда такой кретин, что хочется опять съездить тебе по роже.

— Ты мне скажешь, что происходит, или нет? — Майкл встряхнул его.

Джеймс молчал и кусал губу. Майкл убрал руки.

— Ты же сам спрашивал, — тихо сказал он. — Я думал…

Он сам не знал, что он думал. Взял зачем-то и… Каждый раз так получалось. Заходит кудряшка к тебе в нутро, оглядывается:

— «А что это у тебя, Майкл, такое?»

— «А это у меня мечты дурацкие.»

— «Клёвые какие!.. А тут что лежит, в коробочке?»

— «А это у меня симпатия. Вот террариум с завистью, вот баллон под давлением — там стыд. Царапины от когтей по стенам — это надежда, её никто не видел, но она всегда рядом. Лазерное шоу на крыше — это секс. Здесь целая полка «мне ничего не нужно», там фотоальбом «ебал я в рот». А эта мумия в саркофаге, в пыльном углу — полный пиздец. На табличке, конечно, написано «Первая любовь», но ты не верь. Мало ли что там пишут.»

Джеймс вдруг поднял голову, тревожно свёл брови.

— Майкл…

— Чего ещё?..

— Послушай… Я зря так сказал.

— А чё ты сказал, — Майкл пожал плечами. Ему вдруг стало всё безразлично. — На кретина я не обиделся.

— Ты мне рассказал ужасно трогательные вещи, а я… Это было грубо.

— Я те херню всякую рассказал. А ты распереживался.

Джеймс шагнул вперёд, Майкл отступил.

— Я те такой херни вагон могу рассказать, — сказал Майкл. — Хочешь?..

— Не надо…

— Чё, неинтересно стало?..

— Майкл…

— Чё «Майкл»?..

Джеймс смотрел, будто над пропастью висел, держась за верёвочку.

— Ну чё, ещё вопросы остались? — спросил Майкл. — Давай, пока шанс есть, а то передумаю. Я ж вижу, у тебя зудит. Когда я первый раз трахнулся? В четырнадцать. Поцеловался — в девять. На учёбу хер положил — в двенадцать. На горшок пошёл…

Джеймс метнулся вперёд, обхватил руками за пояс, прижался лицом к груди.

— Перестань… Прости…

— А чё прощать-то, — Майкл стоял, как столб.— Я ж понимаю, сам поковыряться люблю, разобрать, чё как сделано. Я вот из херни сделан.

Джеймс коротко прерывисто вдохнул, сжал руки ещё крепче.

— Ты сделан из наглости, секса и железнодорожных шпал, — сказал он.

— Из говна и палок, короче, — хмыкнул Майкл.

— Из обаяния, доброты и потрясающего чувства юмора, — Джеймс не сдавался.

— Из смешного говна и палок.

Джеймс прыснул, но сдержался:

— Из упрямства, смелости и воображения.

— Из смешного говна и ненастоящих палок, — согласился Майкл, даже не улыбнувшись.

Джеймс набрал воздуха в грудь, чтобы добавить что-то ещё, взглянул ему в лицо — фыркнул, хрюкнул и заржал, как сумасшедший.

Майкл стоял и ждал, пока тот успокоится. А Джеймс не мог. Он держался за Майкла, просто чтобы не упасть, и хохотал. Всхлипывал, утирал глаза — и хохотал, утыкаясь лицом ему в грудь и закусывая рубашку. Сквозь смех бормотал извинения, цеплялся за ремень, чтобы устоять на ногах.

— Щас штаны с меня снимешь, — спокойно предупредил Майкл. — А у меня там стоит.

Джеймс, едва успокоившись, расхохотался снова.

— И чё смешного? — без улыбки спросил Майкл. — Когда я первый раз достал, ты так не ржал.

— Когда ты первый раз достал… — всхлипнул Джеймс, — я думал — в меня не влезет… У меня всё-таки… не стакан… и даже не мисочка…

Майкл сжал губы — не помогло.

Они хохотали, держась друг за друга, шатаясь, как пьяные. Переглядывались — и ржали. Кое-как успокаивались, глубоко дышали, говорили друг другу «так, всё» — и ржали снова. До колик под рёбрами. До полного просветления.

— Так, всё, — сказал Майкл, упираясь руками в колени и стараясь отдышаться. — Знаешь, что. Пошли отсюда. Тут какое-то место… Заколдованное.

Джеймс, застонав, протёр лицо руками.

— Майкл, ты… Господи, я никогда в жизни столько не смеялся.

Они разогнулись кое-как, уцепились друг за друга. Побрели дальше по улице нога за ногу. Смех постепенно отпускал, будто и правда оставался там, в круге света жёлтого фонаря. Непроизвольные смешки становились всё реже и реже.

— Майкл… Можно, я ещё спрошу?

— Опять про Эвана? — тот вздохнул. — Ну.

— Как у него теперь дела?..

— Да откуда я знаю. Выучился, наверное.

— Вы с тех пор не общались?.. Ты его не искал?..

— Да зачем мне его искать? — сказал Майкл. — У него своя жизнь, у меня своя. Детство кончилось, нечего там ворошить.

— Но он ведь был тебе близким другом.

— Был.

— И тебе никогда не хотелось…

— Хотелось, — сказал Майкл. — Когда мне было двенадцать. А сейчас мне двадцать. И уже не хочется. Закрыли тему, лады?..

* “Some say the devil is dead” — народная ирландская песня.

========== 20 ==========

В этот день, кажется, влез целый год жизни. Майкл никогда не чувствовал себя таким пустым и уставшим. Он считал — отлично разбирается в самом себе и в окружающих людях. Вся его жизнь была организована просто, вроде стеллажей в гараже, где в цветных ящиках хранились воспоминания, чувства, планы на будущее.

Но Джеймс выкрутил лампочку, и всё стало не тем, чем всегда казалось. И Майкл стоял, смотрел на незнакомые чувства, а те моргали на него светящимися глазами с тёмных полок и ждали момента, когда он повернётся спиной, чтобы прыгнуть на плечи, вцепиться острыми зубами в шею и пропороть кожу, как лысую покрышку.

Джеймс больше ни о чём не спрашивал, а Майкл не стремился трепать языком. В отель вернулись молча. От скоростного лифта заложило уши, противно заныло в висках. Майкл смотрел краем глаза в зеркальную стену, думал: «Надо же, это я» — и не верил. Не-а. Чёрта с два это ты.

Ты не разгуливаешь в таких шмотках — у тебя их нет. Ты не оказываешься в номере отеля на верхнем этаже — да здесь ночь стоит столько, сколько ты за месяц не заработаешь. Ты не спишь с парнями, потому что у тебя никогда на них не вставало, и даже если тебя всё ещё зовут Майкл, ты всё равно кто-то другой.

Через панорамные окна был виден весь центр Бирмингема. Майкл стоял, сунув руки в карманы, и смотрел с высоты на город. По улицам бежали огни, светились фонари, вывески, фары. Он следил за ними сквозь своё отражение в невидимом стекле. Отражение было чужим, жизнь была тоже чужая. Ненастоящая.