Чувства осыпались под ноги, как чешуйки ржавчины. Не осталось ни страха, ни злости, ни тревоги. Ничего не осталось. Даже радости. Голова была пустая и звонкая. Утро, казалось, было миллион лет назад. Сейчас запиликает будильник — и проснёшься.

Сзади выстрелило шампанское. Майкл даже не обернулся. Казалось, всё кончилось, а он даже не успел сообразить — когда. Будто завтра они вернутся в Лондон и больше никогда не увидятся.

Как и с Эваном.

Они тогда простились легко. Будто на пару дней расставались. Письмо из Манчестера пришло в мае — Королевская музыкальная школа выдала Эвану грант на обучение. Майкл гордился — он-то всегда знал, что Эван особенный. Дураки бы они были, если б не взяли его к себе.

Он никогда не считал, что Эван бросил его, предал их дружбу. Да он первый за него радовался — поедет, выучится, человеком станет. Для Эвана музыка была смыслом жизни. Он часами из-за пианино не вылезал, вообще про всё забывал: поесть, поспать, задания в школу сделать. Майкл к нему по утрам перед уроками забегал, чтобы с домашкой помочь. Тогда-то он сам ещё нормально учился. Одним из лучших был. Мозги резвые, схватывал всё на лету.

То, что Эван хотел уехать — тут и обсуждать было нечего: если такой шанс выпадает, хватать же надо. Последнее лето провели вместе, почти не разлучаясь. Майкл и сам не ждал, что в сентябре жизнь возьмёт, да и кончится. Будет всё едино — что осень за окном, что зима. Какая разница-то, Эвана же всё равно нет.

Два месяца, пропущенных в том году, он так и не нагнал. Да и не пытался. Переползал из класса в класс, только чтобы мать не расстраивать. Та за него переживала — пыталась разговорить, отвлечь чем-то.

— Это ничего, — говорила она. — Это пройдёт. Познакомься с какой-нибудь девочкой. Какие тебе нравятся? У тебя в классе есть симпатичные?.. Пригласи к нам домой кого-нибудь. Или сам в гости сходи. Надо дружить с девочками, — говорила она. — Это пройдёт.

В четырнадцать Майкл будто проснулся. С девочками дружить, говоришь? Самое время. Как раз дружилка отросла.

И понеслось. Никто не понимал, как он подход к ним находит. Ничем ведь не блистал: лицом не вышел, красиво говорить не умел, даже не ухаживал. Посмотреть-то было не на что: щуплый, костлявый, нескладный, всей красоты — глаза серые, как сумерки в небе, да член длиной в ладонь. А ведь велись.

Потом, в пятнадцать, когда начал в гонках участвовать, хоть понятно было: авторитет рос-рос, да и вырос. Зато с учёбой окончательно распрощался. Если по три-четыре месяца в год дома валяешься и ждёшь, пока кости срастутся — не до школы уже.

— Ты такой серьёзный, — сказал Джеймс.

Отражений в стекле теперь было два. Одно повыше, другое пониже. Одно длинноногое, другое с волной тёмных волос. Одно без другого смотрелось потерянным, но сейчас, когда оба стояли рядом, казалось — родились вместе.

— О чём ты сейчас думаешь? — спросил Джеймс, прислоняясь к нему спиной.

— О том, как мы смотримся, — честно ответил Майкл.

Джеймс отпил шампанского и протянул ему свой бокал. Холодное стекло остудило пальцы.

В номере был полумрак. Горела лампа на тумбочке в спальне, сквозь приоткрытую дверь на пол ложился клин медового света. Горел торшер, зажатый в углу модным серым диваном.

— И как же мы смотримся?..

— Никуда не хочется тебя отпускать, — тихо сказал Майкл.

— Не отпускай.

Со дна бокала тянулись ниточки пузырьков, шампанское было сладковатым, непривычно чистым на вкус. Джеймс развернулся лицом, ткнулся губами в хмурую челюсть. Майкл прикрыл глаза.

— У тебя сердце колотится, — сказал Джеймс, прижавшись ладонью к груди — Так быстро…

— Хочет сбежать, наверное.

— Что же ему мешает?

— Ты.

Джеймс прерывисто вздохнул, запрокинул голову, провёл пальцами по щеке Майкла.

— Мне так интересно, как это рождается в твоей голове, — прошептал он.

— Что? Дурацкие шутки?..

— Слова… Образы. Откуда ты их берёшь?..

— Да просто говорю, как есть, — сказал Майкл.

— Ты не понимаешь… — Джеймс смотрел ему в лицо, будто головоломку разгадывал.

— Так объясни.

— Только не обижайся, ладно?

Майкл смотрел сквозь два отражения на мерцающий пунктир улиц и обижаться не собирался. Он пил шампанское.

— У тебя поразительная метафоричность для твоего уровня эрудиции.

— Это ты меня щас так нахер послал? — Майкл усмехнулся.

— Это я тебе комплимент хочу сделать, дятел, — с Джеймса в момент слетела романтичная задумчивость, он насупился. — У тебя словарный запас — как у попугая, выглядишь, как крокодил, зато интеллект размером с жирафа!

Майкл засмеялся.

— Мои однокурсники иногда часами мучаются, чтобы подобрать удачное сравнение, а ты даже не задумываешься!.. Ты так видишь!..

— Может, им большой словарный запас мешает?.. — Майкл усмехнулся. — Когда в супермаркете не три вида хлопьев, а триста, у меня тоже глаза разбегаются, не знаешь, за какие хвататься.

Джеймс прильнул к нему, как кот, потёрся лбом о плечо.

— Что бы ты сказал про меня?.. — с улыбкой спросил он, поднимая лицо. — Каким ты меня увидел в первый раз?

— Я подумал, у тебя под волосами бирка должна быть, будто тебя только что в магазине купили. Что ты губы красишь. И что у тебя глаза, как летнее солнце в зените.

Джеймс тихо засмеялся, ухватил за руку, потянул за собой. Толкнул на диван, пристроился на коленях.

— А я подумал, что ты опасный и наглый, — сказал он. — Что от тебя стоит держаться подальше.

— Как-то плохо у тебя получилось держаться подальше, — Майкл хмыкнул.

— Это потому что ты наглее, чем я представлял.

Майкл допил шампанское, покрутил пустой бокал. Джеймс расстегнул на нём пиджак, стал вдруг очень серьёзным.

— Можно?.. — тихо спросил он.

— Снять с меня что-нибудь? В любой момент, красавчик.

Джеймс облизнул нижнюю губу, нерешительно прикоснулся всеми пальцами к шее. Скользнул ниже, залез в распахнутый ворот, потрогал ключицы. Лицо у него было сосредоточенным и взволнованным, будто вскрывал долгожданный подарок на Рождество. Расстегнул рубашку до самого низа, развел в стороны. Обвёл кончиками пальцев тёмные ареолы сосков.

— Твою м-мать, — тихо и внятно сказал Майкл и сунул ладони между жёсткими диванными подушками. Выдержка у него, в конце концов, была не железная. А надо терпеть, пока тот, становясь всё смелее, разглядывает, трогает, гладит.

Узкая ладонь скользнула под затылок, легла на твёрдую шею. Что-то забилось, загудело в груди, как огонь в топке с хорошей тягой.

Главное — руки, руки держать при себе, думал Майкл. Уцепиться бы за что-нибудь. Почему у диванов поручни не делают, как в автобусах?.. Бесценная ж вещь. А то вот так взял кудряшку за колено — оглянуться не успел, а уже выебал его прям на этом журнальном столике. Нет. Держись. Пусть лапает, сколько хочет.

Джеймс облизал мочку уха, цапнул её зубами — Майкл зашипел. Вытерпел. Вытерпел каждый поцелуй вниз по шее, и горячий влажный язык, и пальцы на затылке, перебирающие короткие волосы.

На глухом гортанном стоне Джеймса Майкл сломался.

Они стекли на пол, отпихнув столик. Он стащил с Джеймса пиджак, дал уложить себя на спину. Джеймс оседлал его бедра, качнулся, потёрся о член. Майкл тихо выругался, поймал за задницу, заставил прижаться сильнее. Джеймс закрыл ему рот рукой: нет, мол, я ещё не наигрался. Майкл громко застонал в ладонь, отпустил, уронил руки.

Глаза у Джеймса жадно вспыхнули, будто солнечный блик проехался по лицу. Он сполз к животу, прикусил, зализал, дёрнул пряжку ремня. Смелый какой стал — ни стыда не осталось, ни совести. Запустил пальцы в ширинку, достал член, тут же накрыл губами. Майкл скрюченными пальцами схватился за ворс ковра. Удержался, не кинул ладонь на затылок, не сунул Джеймса вниз лицом, вгоняя ему в глотку.

Тот вылизывал, помогая себе рукой. Майкл вжимался затылком в пол, ногтями скрёб по ковру, чтоб не вцепиться в волосы. Научил на свою голову — лежи теперь, помирай от счастья.