— Хочешь ее вернуть? — говорит Лесли, опускаясь мне на грудь и подбираясь влажными, глубокими поцелуями к своей метке на моей шее. Это, блин, нечестно, нечестно! Этот разговор важен, важен, ва-а-а-а-жен! Губы моей личной извергини оказываются на том месте, где она навсегда оставила на мне знак моей принадлежности ей. Да пошли все разговоры в этом мире! Огненный шар рождается где-то под моей диафрагмой и стремительно расширяется во всех направлениях со стихийной скоростью и силой. Я горю, скрученный жесточайшей похотью. Я ослеп и оглох от дикой потребности, и, когда почти взрываюсь, губы жестокой женщины покидают помеченную кожу, и оргазм откатывается, заставляя меня реветь от разочарования. Меня выгибает, и я хриплю раненым зверем.

Хватаю Лесли за бедра и хочу вломиться внутрь, но она ускользает, приподнимаясь, и прижимает мои руки к матрасу.

— Лежи тихонечко, Нейл, — шепчет она у самых моих губ, пока я тянусь за ней, как за последней каплей влаги в мире.

Тихонечко? Тихонечко?! Да она убить меня пытается! Моя волчица решила поиграть со мною? Ла-а-адно, хрен с ним, пусть играет. Я смогу все вытерпеть. Наверное. Если совсем умом не тронусь. Сделаю все что угодно, только быть тем единственным, в ком она будет постоянно нуждаться. Лесли возвращается к изощренным издевательствам, пристально наблюдая за тем, что со мной творят ее руки и губы. Я вижу, как ее глаза жадно мерцают, впитывая то, как я извиваюсь и корчусь под ее ласками. Загибаюсь, но даю ей тот контроль, который она хочет. На моем теле все больше горящих легких укусов и царапин, но я хочу еще больше, как можно больше. Моя женщина метит свою территорию, и я желаю с ног до головы стать картой ее удовольствия. Рычу бешеным зверем, хриплю, умоляю, как самый последний жалкий придурок. Воплю, как я люблю ее и как хочу удавить прямо сейчас за эти муки, угрожаю порвать на части, когда буду трахать, но держусь, на одном, мать его, упрямстве. Простыни давно в клочья, как и мой мозг. Ох, как же я отплачу тебе за каждую секунду, моя любимая стерва! Давай, упивайся сейчас своей властью, но придет мое время! Когда же член резко и до упора оказывается в раскаленной глубине, мне в первый момент кажется, что я уже подвинулся умом и выдаю желаемое за действительное. Но нет, я наконец допущен в рай. Стараюсь думать о расчетах нового оборудования, об устройстве движка моего байка, о чем угодно, только бы не превратиться в поющий, мать его, фонтан с первым же рывком. Потому как если сдамся, мою песню услышат не только на нашем этаже отеля. Лесли упирается руками мне в грудь, вынуждая сохранять неподвижность. Меня трясет так, что зубы лязгают, но я по-прежнему послушная кукла в руках сладкой мучительницы. Я стараюсь, как никогда в жизни не старался, наверное, но проигрываю борьбу, ощущая, как несусь чертовым локомотивом, сошедшим с рельсов, навстречу оргазму. Но Лес опять останавливается, и я ору и бьюсь в ярости и исступлении. Такое чувство, что я заживо пылаю. Рву под собой остатки простыней, цепляясь за них, чтобы держать свои сведенные судорогой руки на месте. Ругаюсь такими словами, что сто процентов сгорю со стыда, если сумею потом обо всем вспомнить. Лесли наблюдает за мной, и я вижу, что и она балансирует на краю, убивает нас обоих ожиданием наслаждения. Оттягивает неизбежный взрыв. Потом она сдается, ее голова откидывается, и моя красавица прогибается в спине, начиная двигаться неистово, безжалостно насаживаясь на мой член, который сейчас уже тверже гребаного алмаза. Чувствую себя утлой лодчонкой, повисшей на краю долбаного водопада Виктории, перед тем как сорваться вниз и разлететься в мельчайшие щепки. Долгий грудной стон вырывается из моей жены, и меня сжимает внутри ее тела в последнем сокрушительном влажном объятии, сталкивая в пропасть, и я лечу вниз, лечу, все ускоряясь, и хриплю сорванным горлом. Я не просто изливаюсь бешеным потоком. Меня словно выворачивает из кожи, выдирает из тела, которое становится никчемной пустой оболочкой. Лесли выпотрошила меня дочиста, чтобы через край наполнить собой. Моя девочка, моя женщина, моя жена, любимая! Она ничего не делает наполовину! Вычерпала меня досуха, забрала все, чтобы дать безмерно больше.

Как только могу пошевелить хоть пальцем, поворачиваюсь к ней, растянувшейся на том ворохе шелкового тряпья, бывшего совсем недавно нашим постельным бельем. Утыкаюсь носом в ее волосы и вдыхаю себя на ее теле. Смесь наших общих запахов — самый охрененный аромат, который мне случалось обонять в моей жизни.

— Люблю тебя, — сиплю едва слышно.

Хочу сказать намного больше, петь ей, как ошалевший по весне соловей. Но я не чертов поэт. Грубить и говорить скабрезности, тут да, у меня язык будь здоров подвешен. А вот найти слова, чтобы сказать моей женщине, как она взрывает мозг просто одним тем фактом, что живет и дышит общим со мной воздухом, и как я счастлив, что той ночью мы наткнулись друг на друга, не умею. Возможно, все придет позже. А пока могу сказать лишь «люблю», потому что уверен в том, что то, что творится внутри, и есть это самое поразительное чувство. И не надо думать, что это меня оргазмом так по мозгам приложило. Знаю, что она меня слышит, но ничем не показывает это. Но и отторжения и неприятия моих слов я тоже не чувствую. Ну что же, буду верить, что это знак того, что мы на верном пути. Обнимаю ее, и Лесли прижимается ко мне ближе, полностью расслабляясь. Так блаженно прекрасно это состояние общего парения, но, как всегда, что-то должно его обломать.

— Так что ты там так старался мне сказать, Нейл? — с легкой насмешкой спрашивает Лесли, зевая.

Ну да, у нее есть повод торжествовать. Только что она заставила меня забыть обо всем на свете, просто прикоснувшись к моему члену. Но мне все равно. Плевать мне, кто сверху, когда обоим так охренительно хорошо. Даже мой волк ни разу не дернулся со всей этой своей доминирующей хренью. Засранец знает, когда следует захлопнуть пасть, чтобы получить максимальный доступ к телу. А вот мне сейчас, похоже, не представляется возможности промолчать. Ну что же, я сам начал.

— Я хотел сказать тебе, где я был тогда, когда ты ночевала одна в моем трейлере, — говорю я нехотя.

— Черт, а может, ну его на фиг? У меня что-то на этой неделе одни неприятности от чистосердечных признаний. Ну, не ночевал, и не надо. Ты ни черта мне не должен объяснять, — ворчит Лесли и пытается повернуться ко мне спиной.

Прямо слышу, как, лязгая, начинают опускаться ее гребаные щиты. Но нет, моя колючка, не в этот раз!

— Я ездил к тебе домой. В стаю, где ты родилась. — Тело в моих объятиях буквально превращается в кусок дерева.

— Мой дом не там, — тихо рычит она.

— Я знаю, сладкая. Я просто хотел понять. — Я пытаюсь повернуть ее к себе и посмотреть в лицо, но Лесли непреклонна.

— И что? Понял?

Ее слова напоминают куски льда, что ударяются о мерзлую землю. Прямо сейчас это уже совсем не та женщина, что изводила нас обоих, приближая к нирване. С каждым мгновением чувственная Лесли удаляется от меня на первой космической.

— Да, я понял. Понял почти все. — Я не собираюсь ее отпускать и обвиваю руками, вжимая в свое тело, желая растопить эту мерзлоту. Начинаю болтать не замолкая, будто надеясь заворожить, остановить это стремительное бегство от меня моей жены.

— Видел твой дом. Он теперь стоит заколоченный. Я ходил там, представляя тебя малышкой, играющей в том дворе. Я встретил Бенедикта, ты его должна помнить. Твой кузен, Бен. Ты наверняка не знала, что теперь он тамошний помощник шерифа. Хороший парень. Добрый, умный, честный и весь из себя ответственный. Помнишь его? Так вот, он принял меня за вора или я не знаю там кого. Даже целился в меня из пистолета, типа, он при исполнении. Но потом узнал и обрадовался. Ты знаешь, что он считал тебя потерянной, но сразу рассмотрел, когда в новостях показали наше сообщение о помолвке?

Ответа нет, реакции тоже, но я не собираюсь затыкаться, если уже начал.

— Так вот, он мне рассказал о том, как тебе жилось, как ты росла… — Лес упорно молчит, но вздрагивает, как будто внутренний холод просачивается наружу. — Знаешь, там теперь все поменялось. Все живут совсем по-другому.