Это не совсем правда. В стае Лесли так еще и не научились существовать, не вздрагивая и не озираясь в страхе периодически. В очередной раз мое сердце сдавливает тупая боль. Каково же было моей родной девочке? Как у нее хватило сил и характера выстоять? Ведь одиночкой она стала не тогда, когда ушла из стаи. Задолго до того, как Лес покинула родные места, она была одинока. Они все там такие в той или иной степени. Этот психованный подонок — ее отец — извратил и уничтожил само понятие стаи, как сплоченной семьи, единого организма. Неужели настолько боялся, что если стая будет едина, то однажды восстанет против него? Но сейчас мне плевать на его мотивы и на всех тех, кого моя жена оставила позади. Важна только она.

— Лес,твоего отца больше нет. И мамы тоже. Они умерли. Оба. — Вот, наконец, я сказал это.

Из деревянной статуи Лесли превращается в каменное изваяние в моих руках. Я могу смотреть ей в затылок, поэтому прочесть по лицу ничего нельзя. Дыхание моей жены становится резким и поверхностным, словно она боится выпустить из себя нечто жутко разрушительное. Она молчит, кажется, вечность, но потом выдавливает хриплое:

— Как?

Я, собравшись с духом, снова делаю попытку повернуть ее к себе, но дерганое движение ее плеча дает мне понять, что не стоит сейчас настаивать. И я просто пересказываю все, что узнал от Бена. Лесли не задает наводящих вопросов, не меняет позы, не делает ни единого движения. Я заканчиваю и слушаю тягостную тишину в спальне. Осторожно принюхиваюсь, пытаясь хоть так прочитать, что сейчас творится в душе моей жены. Наверное, было бы легко сейчас говорить ей бессмысленные слова о том, что я понимаю, как ей тяжело, и прочую никчемную чушь. Но это неправда. Я и близко не представляю, что она может испытывать в этот момент. Даже, мать его, отдаленно не могу себе вообразить эту боль, вину и растерянность, даже отчаяние, тяжкий запах которого наполнил воздух в этой комнате. Что я могу сказать? Чем утешить? Как забрать хоть часть этого страдания? Откуда взять слова, нужные именно сейчас? Я готовился к этому разговору все эти дни и вот сейчас совершенно беспомощен. Лесли безмолвна и неестественно неподвижна, но я боюсь даже шевельнуться, потому что ощущаю, как она предельно натянута. Одно неловкое движение, и она рванет, как тонна тротила, уничтожая в первую очередь себя. Я мог бы ей сказать, что никогда ее не покину, не подведу, костьми лягу, чтобы больше никто в целом свете не причинил ей хоть малейшую боль. Но это будут просто слова, она их даже не услышит сейчас. Такое нужно не говорить, а делать, доказывать изо дня в день. Но прямо сейчас что я могу?

Лес поднимается, и я не удерживаю ее. Она подходит к окну и отдергивает шторы, впуская в спальню солнечный свет. Она распахивает створки и стоит перед ним обнаженная. Ее челюсти сжаты, спина и плечи напряжены, а взгляд устремлен куда-то вдаль. Она прищуривается, словно желает рассмотреть что-то очень важное. Я подхожу и укутываю ее в свои руки, обвиваясь и прижимаясь так, чтобы между нами не было и грамма воздуха. Она не обмякает в моих руках как раньше — совершенно доверчиво. Но и не отталкивает и не пытается отстраниться. И я позволяю себе верить, что это хорошо.

Мы стоим так очень долго. Время протекает сквозь нас, не имея сейчас ни малейшего значения. Я буду стоять вечность, только бы не чувствовать больше, что между нами есть пространство. Прирасту к этому месту, если это то, что сейчас необходимо Лесли. Даже если единственное, что нужно от меня, это быть просто опорой, кольцом рук, поддерживающих ее. Неожиданно моя жена разворачивается в моих руках и целует меня. Сначала просто проводит своими губами по моим. Не дразня, а просто давая ощутить тепло дыхания и прикосновение. Потом она обхватывает мою голову и сталкивает наши рты жестко, не жалея. Нападает, провоцирует, словно манит наружу моего зверя, причиняя боль и бросая вызов. Но я не поддаюсь и отвечаю нежностью на агрессию. И постепенно поцелуй меняется. В нем больше нет простого физического слияния, нет боли, только тоскливая трепетность. Касание двух душ, утешение вместо страсти. Когда Лесли отрывается, я вижу ее глаза. Они красные и припухшие, хоть и совершенно сухие. Она вглядывается вглубь меня, ища нечто важное для себя. И я никогда в жизни ничего так не хотел, как желаю в эту минуту, чтобы она нашла во мне искомое. Колючие щиты Лесли убраны, и передо мной она как на ладони. Хрупкая, почти прозрачно тонкая, ранимая и доверчивая в этот момент, протягивающая мне в ладошках свою израненную душу и вопрошающая взглядом: «Сумеешь уберечь?» Мои глаза щиплет, и они подергиваются пеленой. Грудь стягивает стальной обруч, а сердце зажато в тиски. Я обхватываю лицо моей любимой и целую, целую бесконечное количество раз. У меня нет слов, мое горло словно забито свинцом. Но я хочу сказать все в прикосновениях. В них я вложу все то, что рвет сейчас меня изнутри. Такое болезненное, режущее, как бритва, счастье. Такая сладкая, выворачивающая душу боль. Я открываюсь в ответ, принимая и отдаваясь, с упоением любуясь, как рождается между нами нечто совершенно волшебное, то, чего еще не было никогда во Вселенной, и то, что рождалось и умирало уже миллионы раз с начала времен. Как два «я» превращается в единое «мы», которому нет и не будет повторений.

— Я хочу съездить туда, — сиплый голос Лесли пробивается через пелену, застилающую мой разум. — Хочу попрощаться. Закончить это… Ты будешь со мной?

— Да, — шепчу, — всегда и во всем, — хриплю, — ты и я, мы неразделимы! Одно целое, — почти кричу, — да! Всегда да на все, что только захочешь!

Мои глаза мокрые. Мокрые, черт возьми. Я готов разрыдаться, как сопливая девчонка! Но мне сейчас плевать на это! Лесли та, для кого я могу и буду сильным. Она та, кому я не боюсь показать свою слабость. Она во мне, наполняет меня, делает цельным, настоящим. Она всегда будет видеть меня настоящим, практически без кожи. Ничего не стану от нее прятать и скрывать. Потому что, только открывшись перед ней до самого глубинного нутра, я смогу умолять ее сделать то же самое в ответ. Нас наверняка ждет нелегкий путь. Но варианта отказаться или сдать назад для меня просто не существует.

Мы с Серином решаем отправиться в Луизиану, когда они отработают последние два шоу, что задолжали в моем городе. В тот же день вечером мы вернулись в наш трейлер. Вот уж не думала, что стану называть этот понтовый дом на колесах своим. Как только я выбралась из машины среди фур и трейлеров, ко мне яркой рыжей молнией метнулся здоровенный волк и закрутился вокруг, толкая большим мускулистым телом. Осознав, кого я вижу, так опешила, что потеряла равновесие и осела на землю. Тут же мое лицо оказалось облизано, и зверь стал тыкаться в грудь, поддевая мордой упавшие руки, желая ощутить их на себе. Я подняла шокированный взгляд и обвела им окружающих. Все «Изменяющие» с грустными лицами, кроме моего мужа, смотрели куда угодно, только не на меня.

— Кир , — еле слышно прошептала я.

Волк плюхнулся на задницу и посмотрел мне в глаза все понимающим взглядом. Он вывалил широкий розовый язык из разинутой пасти, демонстрируя настоящую собачью улыбку от уха до уха. В карих глубинах не было и намека на упрек или печаль, только огромная, истинная преданность и искренняя любовь. Такая, которую могут испытывать только животные. Честная, не замутненная каким-то расчетом или желанием произвести ложное впечатление. Я крепко обняла рыжего зверя, и он тихонько взвизгнул, намекая, что не все его раны еще полностью зажили.

— Прости. Прости меня, Кир! — всхлипнула я.

Волк отстранился, удивленно спрашивая взглядом: «За что?» И я так же ответила: «За все».

— Ну все, дружище, дай моей жене встать, — сказал Серин, подхватывая меня под мышки, словно ребенка, и ставя на ноги.

Я заметила, что никто не звал Кира по имени, пока он в животном облике. Просто вокруг было достаточно обслуживающего персонала и охраны из числа людей.

— Он так ни разу и не обращался? — спросила я у Серина, когда мы закрыли дверь трейлера.