— Вы не простудитесь? Холодно же еще? — Шуйский снова привстал, а Даниил взвизгнул истерически:

— Н-нет! С-сидите на месте! Мне не холодно! — и на самом деле не было холодно, жар разливался обжигающими волнами, накатывая особенно сильно в низу живота, Ивановскую тетрадь пришлось элегантно уронить на пах, устал, мол, махать-то.

А тот вдруг встал, повел хищно раздувающимися ноздрями, потемнел глазами — Даниил наблюдал зачарованно, как черные зрачки стремительно пожирают синюю радужку — и перемахнул ловко через стол, подбираясь медленно и не сводя глаз с бедного, сжавшегося учителя химии.

— Н-не подходите, Шуйский! Не смейте даже! — Даниил вскочил и забежал за свой стол, огибая его по кругу по мере приближения Шуйского, а тот ласково, завлекающе зашептал:

— Данечка, куда же ты? Не бойся меня. Как же ты скрывал такое? — и перепрыгнул через стол, но Даниил уловил движение и, проявив чудеса ловкости, ласточкой пролетел под столом на другую сторону, приложившись нехило левой ногой о ножку стола. Вскочил бодро и снова побежал по кругу.

— Я вам не Данечка, а Даниил! Остановитесь сию же минуту! Вы же не животное, Шуйский!

Побегали и поныряли под и над столом минут десять, за которые, Даниил видел по глазам и лицу, Шуйский распалился еще больше: рванул резко на себе рубашку, рассыпая пуговицы по полу и обнажая безупречно сложенное тело: Даниил чуть не упал от новой жаркой волны, требующей остановиться и подчиниться инстинкту размножения. Слава богу, не чуял феромонов Шуйского из-за старого химического ожога слизистой, а то бы сам бросился на него, такого неотразимого.

— В-вы не посмеете! Я ваш учитель, Шуйский! И… я в суд подам! Это будет изнасилование! — Даниил выкрикнул отчаянно и Шуйский замер, сглотнул нервно и кивнул, присаживаясь устало на край стола.

— Вы правы, Даниил Львович.

Даниил с облегчением и одновременно с удивившим его разочарованием выдохнул и присел на свой стул, дрожащим голосом сказав:

— Ну, вот видите, мы же можем справляться со своими инстинктами, как цивили…

Договорить ему не удалось: Шуйский лишь притворился смирившимся, а когда Даниил сел, то перебросил ноги через стол и схватил его, заваливая на пол.

— Данечка, не кричи, это бесполезно. Все равно моим сейчас станешь, — и судорожно начал рвать на бедном Данииле одежду, тот извивался под тяжелым телом альфы, пытаясь то ли выползти из-под него, то ли прижаться сильнее — сам не мог понять. Опомнился, когда его полностью раздели, нависли над его хрупкой тушкой, сказали прерывистым голосом: — Ты такой красивый, Данечка. Без одежды ты лучше выглядишь, — и развели сильными руками ноги.

— П-презерватив, — всхлипнул, сдаваясь, Даниил, а Шуйский бормотнул, пристраиваясь к потекшему входу:

— Ага, сейчас в аптеку сбегаю, — и вошел сильным толчком, вырывая из Даниила крик одновременных наслаждения и легкой боли: все-таки Шуйский был крупным альфой и как вторгался в бедного учителя химии своим немалым органом, целуя жадно рот и оглаживая тело! Даниил стонал беспомощно в такт толчкам и держался за сильные плечи, чтобы не скользить по полу голыми спиной и задницей.

Опыта у господина Шуйского явно было не по летам, судя по уверенным движениям, расплавляющим тело и мозг Даниила в блаженную тягельную массу, а вот у самого Даниила опыта было с каплю: стеснялся всегда омежьей сути и встречался, чтобы, не дай бог, не потерять разум, только с бетами, предпочитая интеллектуалов атлетам, да и с тех у него было всего три за всю половую жизнь.

Так что первый в жизни секс с альфой показался Даниилу божественным, вынимающим душу, как в йоговской шавасане, особенно, когда Шуйский распустил в нем узел, сам стеная от удовольствия, а под конец вгрызся в шею взвизгнувшего Даниила — какого хрена, спрашивается, метку надо было оставлять? К утру, когда его бодро, активно и весьма рьяно поимели в разных позициях, Даниил уже не стонал, а хрипел и вошедшей в класс уборщице Марьиванне обрадовался, как родной, а Шуйский, вбиваясь в него яростно и держа за бедра сильными пальцами, еще и прошипел ей сквозь зубы, нахал:

— Зайдите через десять минут, мы еще не закончили!

***

Остаток течки Даниил провел дома, дядя орал как бешеный, а потом сдулся и сказал заплаканному Даниилу:

— Ты же понимаешь, Даня, что должен уволиться? Жизни не дадут тебе эти мелкие говнюки.

— Понимаю, дядя Леша, простите… — и Даниил шмыгнул носом.

— Какое там. Ты же не виноват. Черт, еще эти Шуйские меня достали, требуют твоей выдачи, а я своих не выдаю! — снова заорал дядя, — Права не имеют тебя засудить, он уже совершеннолетний! И признался, что сам напал. Так что дудки, выкусите! — и сдулся, — Ты поспи, поспи, лекарства еще нужны?

— Н-нет, дядя Леша, — Даниил заерзал под одеялом, пытаясь скрыть возбужденное состояние, но дядя Леша понял, смутился и вскочил.

Плакать больше Даниил не стал, ну стал жертвой неудачной шутки, не подашь же на шутников в суд, опозоришься на весь свет, пальцами показывать станут. Жаль зарплаты, она в элитной школе была на порядок больше обычной школы, эх.

Так что через два оставшихся дня течки получил от дяди трудовую, рекомендательное письмо и сел рассылать свое резюме в другие частные школы, жалея, что не стал математиком — таких охотнее брали.

Из дома не вылезал долго — он же не вульгарный спортсмен, фи, чтобы почем зря по улицам в кроссовках наяривать, а для чинного променада все еще холодно. Хорошо, что дядя Леша продукты привез, не пришлось даже заказывать обычную доставку.

Отправлял резюме, пил кофе, наслаждался прекрасной поэзией Верлена и Петрарки, а потом упивался страданиями достоевских и джойсовских героев — чудеснейший отпуск получился!

В дверь кто-то время от времени звонил и даже пинал с досады бедную дверь, наверное, управдом, который вечно ходил с протянутой рукой, как побирушка на паперти, то ему на домофон подай, то на цветы в кадках — Даниил не прочь бы был подать.

Но управдом ещё и влезал сквозь крошечную щель, оставленную Даниилом, втискивал свою производную трехатомного спирта глицерина и жирных карбоновых кислот — свою жирную тушку, в общем, и распространяя в квартире ядреный русский дух — 78% азота, на минуточку! — вещал, неандерталец, не признающий благ цивилизации в виде дезодоранта, о политике и о чудеснейшем их доме.

Даниил после каждого его визита укладывался с головной болью — запах не чувствовал, но отравление азотом — да, черт возьми, да! Так что от открывания двери воздерживался.

И вовсе не считал их дом чудеснейшим — так себе, обычная сталинка, знавшая лучшие времена, не калабуховский дом, в общем, и не старинное родовое гнездо, из которого выпорхнул Даниил когда-то.

Через неделю после течки, читая Рабиндрата Тагора, Даниил вдруг похолодел и положил узкую ладонь на живот: боже, забыл о том, что в течку его вязали узлом! Божественно прекрасно вязали до криков и потери сознания… Суть не в этом, последствия этого божественного декамероновского бесчинства Даниилу были вот совершенно не нужны, как и героине Тагора.

Так что собрался мгновенно, обмотался шарфом и помчался стремглав в аптеку с дикими от страха глазами, гадая, успевает ли еще принять таблетку экстренного предохранения или придется записываться на аборт.

У подъезда стояли совершенно санкюлотовского вида два огромных альфы, Даниил брезгливо сморщил нос и попытался проскользнуть между ними, но его эти парвеню вдруг подхватили бережно за острые локотки и потащили в машину.

— Ч-что? — пискнул изумленный Даниил, — Что происходит?

Они молча засунули в машину и сели с обеих сторон, придавливая своими твердыми боками как изысканный ломтик сыра между двумя ломтями хлеба из муки грубого помола — Даниил вспотел от ужаса и отвращения.

На вопросы не отвечали, на оскорбления сжимали зубы и сверкали бешено глазами — Даниил даже проникся невольно уважением: ничего себе выдержка!

Привезли к какому-то трехэтажному особняку за высоким забором, вытащили, уже трясясь от злобы, но все еще бережно, и понесли под локти в особняк.