Ваши впечатления о книге Иммануила Канта «Критика чистого разума»?

Приятно видеть интерес аудитории к классикам философии. Немного портит мое удовлетворение этим фактом то соображение, что этот материал у нас запланирован на будущее, правда, далекое. Не только у Бога один день как тысяча лет, у нашего Блога (с поправкой на порядок-другой-третий — все же до Всевышнего нам далеко, он на небеси, а мы на грешной земле) сравнимая скорость продвижения по анналам истории. Возможно, вы не заметили, где-то недавно мы как раз разменяли первую тысячу. По очень примерным оценкам, на вторую уйдет не меньше времени. Зато потом мы резко замедлимся синхронно с экспоненциальным ростом количества искомых нами ментальных моделей. Значит, до Канта доберемся годика через два-три. Тем не менее мне очень не хочется повторяться. Я так решаю: фокус нашего блога — на истории развития моделей, поэтому сейчас я освещу этот вопрос малым количеством люменов, большее внимание уделив современному восприятию книги и «своим впечатлениям».

В целом это делает мою сегодняшнюю задачу не проще, а значительно сложнее, поскольку, по моему мнению, свою полезность эта книга давно потеряла и вряд ли когда-либо снова обретет. Ее существенное значение осталось в истории. Очень вкратце о нем. Контекст создания этого произведения хорошо понятен. По признанию самого человека с именем Иммануил, его из «догматической спячки» выудил Дэвид Юм своим не в меру резким призывом отправить всю рационалистическую философию в костер. Что это такое? Если очень грубо представить себе историю философии, то в ней с самого начала присутствовал конфликт между эмпириками, не чуравшимися собирать приземленные данные (с оговорками, Аристотель), и любителями чистых возвышенных идей (Платон). В постреволюционную (имеется в виду научно-техническая революция) эпоху флору эмпирицизма в основном выращивали избранные представители фауны Британских островов — здесь главными героями были Локк, Беркли и Юм. Впоследствии из их посева выросли позитивизм, бихевиоризм и т. п. Яркими примерами философов рационалистического крыла являлись континентальные мыслители — прежде всего Декарт, Спиноза и Лейбниц. Именно Иммануил Кант и взял на себя роль заботы о процветании этого эволюционного ментального древа, поскольку ухаживал за ним он сам.

Принято считать, что в своей работе он осуществил синтез двух вышеупомянутых направлений. С моей точки зрения, речь шла скорее о попытке определения того домена чистого разума, того огорода, на котором можно было спокойно продолжать заниматься разведением метафизических спекуляций, защитив его от набегов из-за Ла-Манша. Успешной попытке. Нельзя утверждать, что «Критика чистого разума» (и прочие кантовские «Критики») создала фундамент для величественного здания немецкой философии, которое мы величаем классической. Тем не менее совершенно точно, что определенные ментальные модели сей книги послужили краеугольными кирпичиками в этом строительстве. Тем самым опосредованно Кант оказал воздействие на формирование тех хорошо известных нам с вами ментальных моделей, от липких щупальцев которых России не удавалось избавиться на протяжении семидесяти лет.

Пара слов о содержании книги. Знаменитая «вилка Юма» поставила знак равенства между аналитическими истинами (т. е. высказываниями, дедуцируемыми из определений), априори (до/без эмпирики) и необходимыми (т. е. строго демонстративно истинными) утверждениями. Не без оттенка презрения, поскольку что толку в тавтологиях? Кант же поставил себе задачей доказать существование синтетических (т. е. полезных) и одновременно априори (т. е. получаемых исключительно чистым разумом) истин. Львиную долю своей книги он посвятил доказательству этого утверждения, составив целый каталог «аппаратно встроенных» в людей понятий. К их числу он отнес, например, пространство и время, картезианское cogito ergo sum, свободу воли и многие другие интуитивно ощущаемые нами нейронные сети и подсистемы. Собственно, до этой точки (а это добрая половина книги) речь шла вовсе не о «критике», а об изучении способностей чистого разума. По пути к вышеописанной цели ему пришлось ввести многочисленные модели, интересные сами по себе. Среди них особо выделялся так называемый «трансцендентальный идеализм», который постулировал отличие вещей, данных нам в ощущениях, от «вещей в себе». Наконец, заточив инструментарий, Кант применил его для решения ряда важных метафизических проблем, среди которых особо выделялась задача доказательства существования Бога. Он, в частности, осмелился утверждать, что она неразрешима средствами чистого разума. К небесной тверди дымом ушли сожженные им так называемые онтологический, космологический и физико-теологический (он же «от дизайна» или телеологический) аргументы. Собственно, в этом и заключалась пресловутая «критика». В целом это произведение является ярким примером продуманной и законченной философской системы. В ней есть общая тема: все начинается с фундамента из базовых общих посылок, из которых потом возводится монументальное здание ментальных моделей.

Давайте теперь покритикуем «критику» с высоты современных представлений. Начну с размежевания истин на аналитические и синтетические. Для Канта 7+5 = 12 базировалось на эмпирике, поскольку он здесь в анамнезе видел подсчет на пальцах. Его можно понять: геометрия Лобачевского — Римана, первенец на пути абстрагирования математических моделей от физической реальности, ему не была известна. Процесс был тогда еще в самом зародыше. Но теперь-то мы знаем, что они все по существу являются созданными людьми ментальными конструкциями. Придумываются целые миры и правила игры в них, которые потом тщательно исследуются. Ряд положений удается напрямую логически вывести из начальных правил. В этом смысле все они тавтологии, однако штука в том, что ничего позорного в этом нет. Когда Юм обрушивал свою критику на подобного рода истины, он имел перед глазами что-то типа 1 = 1. Однако огромное количество математических утверждений далеко не так очевидны. Работа математика на самом деле зачастую немногим отличается от эмпирического исследования. Проблему Гольдбаха (о том, что любое четное число больше 2 может быть представлено в виде суммы двух простых чисел) никто до сих пор дедуктивно не разрешил. Вполне может оказаться, что она является одним из тех недоказуемых утверждений, примеры которых обнаружил Гедель. Наконец, если детерминизм прав и мы с вами проживаем в огромной Вселенской машине, то в чем разница деятельности экспериментального физика и фундаментального математика? Оба изучают свойства моделей. Разве что физик (в отличие от математика) не знает тех правил, которые легли в их определение. А если бы мы их знали, те первичные правила, то смогли бы дедуцировать из них хотя бы законы Ньютона? Или дедуцировать их геделевскую недедуцируемость? Или доказать невозможность их недоказуемости по методу Геделя?! Априори ответ на эти вопросы неочевиден. Обобщая — математические модели крайне полезны. С их помощью удается обнаружить очень интересные (пусть и тавтологические) истины. Эти находки удается превратить в нечто практически осязаемое в тот момент, когда обнаруживается их изоморфизм с физическими процессами.

Слóва «эпистемология» (напомню: это раздел философии, изучающий «знание») еще не существовало во времена Канта. Как и большинство рационалистов, он ставил перед собой запредельный эпистемологический идеал — его интересовало только непробиваемое железобетонное знание (Аристотель назвал бы его демонстративным или аподиктическим). В контрасте с этим подходом эмпирицисты постулировали градации уверенности в том знании, которое нам удается раздобыть, причем пóлюса вечных истин полагалось достичь невозможным в принципе. В попытке обнаружить такой модельный Эдемский сад Кант обратился к интуиции. Во многом он был прав. Конечно же, с точки зрения современной науки ex nihilo nihil fi t — у человека и в самом деле очень много встроенных понятий, служб и представлений. Конечно же, tabula rasa эмпирицистов неадекватно описывает нашу психику: без определенного встроенного функционала эту пустую доску ничем порядочным не заполнишь. Конечно же, человек обучается далеко не только посредством простой ассоциации идей — как это утверждали эмпирицисты. С аппаратным списком наших особенностей Канта можно и нужно спорить, но дело вовсе не в этом. Как из наличия множественных генетически запаянных пэзэушек вывести искомую эпистемологическую надежность выводов, построенных на их анализе?