Эриби я драл во все щели, ибо своим тонким изящным телом он вызывал во мне сильное всепоглощающее желание самца: взять, покорить, подчинить, захватить, сделать абсолютно своим, уебав по полной.

Галию же хотелось отдаться самому, настолько этот сильный, высокий альбинос был прекрасен и вызывал во мне именно такие блядливые желания: прогнуться под ним, принять в себя, раскрыться, слиться именно так, отпустив, пусть на короткое время, свое мужское «Я», отдыхать, почувствовав хоть какую-то защищенность… перед неизбежным грядущим. Не хотелось ни о чем думать, принимать какие-то глобальные решения, а только плыть по мощному течению, которое, укачивая, поглощает всего тебя.

Почему именно Галию?

Да кто ж его знает. Может потому, что над нами была толща воды, хотя, по сути, сейчас, раз подводное дерево фей приняло меня как равного, хотя бы на то время, пока во мне росла новая морская фея, я мог в любой момент вернуться на сушу, туда, где меня ждали сухопутные мимы. Но, сливаясь раз за разом с Галием и наслаждаясь с ним нашим уединением, общим дыханием на двоих, жаждой близости и огнем, что проскальзывал каждую секунду между нами, я пока не хотел.

Эгоист ли я?

О да, не отрицаю. Но коль всем так нужны вынесенные мною яйца — ничего подождут, не треснут. Думал я про себя, в очередной раз прогибаясь под сильным своим фаворитом, давая ему возможность полностью слиться со мной, погрузившись до упора в мое полыхающее страстью нутро. И он оправдал все мои желания и надежды, буквально сутками не выпуская меня из своих крепких белоснежных рук, выебывая мой зад так, что не держали порой ноги, а сам я находился в бесконечном сладостном раслабоне. Тяжелые думы, страхи, сомнения— столь ненужные мысли покинули мою голову, и я просто наслаждался ощущениями своего тела, когда оно так откровенно и развратно открыто для столь желанного другого мужчины, для которого я в этот период стал абсолютно всем.

Дети леса нас не беспокоили несколько недель, видно даже по их понятиям я был полностью удовлетворен и нужным образом размят с задницы, чтобы высерать эти гребанные яйца. Я уже стал подзабывать, как там, наверху, светит наше родное солнце, ибо морские прогулки с Галием в режиме бесконечного поцелуя, секс с ним в любую свободную минуту, безумие его морской любви и крепкие объятья вымыли все разумное из моей, и так пустой, головы. Это был как нескончаемый праздник или побег от своих обязанностей под километровую толщу вод впадин, в которые мы пару раз погружались. Галий показывал мне светящиеся вечным светом глубоководных жителей подводные города, в которых мимы в случае опасности скрывались от местных властей. А я просто отдыхал — нагло сбежав от бесконечных могилок, что остались там, далеко наверху.

Но все прекрасное имеет печальное свойство заканчиваться. Юяби появился как-то поутру, когда я нежился в тепле переплетенного со мной светящегося даже здесь особой белизной глубоко спящего крупного тела, и, замерев, стал ждать с упертостью вырубленного из камня божка, не давая нам продолжить наслаждаться друг другом.

— Хорошо, говори.

Я выпутался из конечностей Галия и, накинув халат из тонкого шелка, что вырабатывали здешние водоросли, уставился на своего перерожденного сокурсника.

— Зарака и Кадия пали, мы ждем вас, милорд, все уже готово для ритуала возрождения детей леса, и наши будущие братья и сестры ожидают вас, пребывая в мертвом покое. Да и закладка новых городов просто необходима.

«И вот зачем эти выращенные прекрасные города, если в них никто не живет?» — подумалось отвлеченно мне, а затем я глянул на спящего сном праведника Галия. Вот ведь ночью я его укатал, мужчина даже не почувствовал, как я его покидаю, но будить белоснежного мима я не стал. Так лучше… Без проводов, решил я за нас обоих, и намного легче, чем с ними. Морская фея зачата, и Галия ждет своя почетная жизнь — отца новой возрожденной феи в этом великолепном по красоте подводном мире, конечно, я вернусь в это дерево, чтобы отдать свое яйцо или его принесут сюда дети леса, но пока до этого момента была куча времени и обязанностей. Меня ждали бесконечные утомляющие своей монотонностью похоронные обряды, чертовы обязанности феи, наземные мимы и мои предыдущие фавориты, что были не менее дороги мне, чем Галий.

Жизнь там, наверху, под синевой небес, и здесь, в толще воды, несовместимы по определению. И у меня был свой путь, а у этого белоснежного сказочного мима с радужным ожерельем жабр морского черта — свой. И этим все сказано.

***

Возрожденная Акрая была прекрасной и фантастичной, блистающей нечеловеческой красотой и в то же время манящей призраком среди океана быстро разросшегося вокруг нее нативного леса. И снова пришла та самая болезненная мысль — вот зачем такой великолепный город, созданный в согласии с природой, в котором никто не живет? И только подумалось невзначай, как Клаус тут же пояснил мне — идиоту, замечая позади моего дрогнувшего плеча:

— Не все люди ушли, многим просто некуда идти, некоторые не захотели, тем более у большей части старшие дети стали нашими братьями и сестрами.

— Значит город жив? — удивился чистосердечно я.

— Да, конечно, люди вернулись, часть просто перебралась из развалин и расположилась в выросших для них деревьях-домах, конечно численность населения всего десять процентов от того, что было. Но город полностью их обеспечивает: едой, водой, одеждой, необходимыми материалами — абсолютно всем, даже частично знаниями об этой планете, а также защищает от хищной фауны и флоры. Выбран новый глава, кстати, мы как раз идем на его утверждение и заключение договора, вы обязаны там присутствовать от лица феи, мой милорд.

— Какой договор? — удивился я, но больше даже тому, что обращение «милорд» мной стало восприниматься нейтрально. Теперь я уже по другому любовался Новой Акраей, если здесь снова живут люди — значит все было не напрасно, и не зря старался, впрочем — все мы.

— О совместном существовании в гомеостазе живого биополя нашей планеты соглашение будет заключено между четырьмя сторонами: мимами, феей, детьми леса и людьми.

— Даже не решусь спрашивать, кто будет контролировать это соглашение? — поежил я плечами.

— Ваши будущие дети уже помещены в те деревья фей, которые вы разбудили, Знающий. Тела для возрождения фей начинают поступать, вы прекрасно несете яйца. А значит сама планета выходит из сна, поверьте, когда она проснется, потомкам людей, что спустились с неба, придется с ней считаться или убраться вон, второй трагедии, что случилось тогда, когда были уничтожены все феи и планета погрузилась в стазис, разум Матери не допустит.

— Матери? — я удивленно обернулся, смотря на Клауса.

— Да, эта планета несет изначально имя Матери всего живого.

— Разве Веспа переводится как мать?

— Это имя дали ей люди, взяв название одного из родов общественных земных ос — Шершни. Планета же звалась изначально Ма или Мама, это немного отличается от стандартного понимания тех людей, что из поколения в поколение бороздят космос, они обычно в название планеты включают составляющее Земли, хотя в некоторых культурах изначальной Земли, откуда прилетели люди, понятие матери и земли, как таковой, переплетаются и становятся синонимами или единым целым. Жаль, что эти знания не используются по большей части и лежат мертвым грузом, но одно хорошо — люди все же таскают за собой по всей вселенной эту информацию, хотя уже не вникая в саму ее суть, что это такое.

Я не знал, что сказать на этот монолог, и смотрел на Клауса ошарашенно. Где в этом перерожденном планетой существе заканчиваются знания потомка человека, спустившегося с небес, и где начинается тот опыт, который дает ему лениво просыпающаяся вселюбящая Мать, мне уже было не дано понять. Одно было ясно, что пробуждающиеся деревья не только находятся в процессе восстановления утраченной паутины связи всей планеты, что делает ее единым живым существом или субъектом, но и проникли где-то в хранилище земных знаний, и не просто влезли туда, а проанализировали их и усвоили.