Стереть бы эту улыбку ударом в челюсть, но не могу даже подойти, цепи держат. Могу только свирепо сверлить его взглядом.

— И вот ты вновь воскрес, уже третий раз за сегодняшний вечер, — говорит Райёру, но подходить не спешит. — Поразительная способность. Откуда она в тебе? Ты таким родился? Ты уже умирал прежде? Что ты чувствуешь, когда умираешь? Расскажи мне об этом.

— С какой стати мне тебе что-то рассказывать? — сквозь зубы цежу я, глядя, как он усаживается на стул. — И ты вообще понимаешь, что совершаешь преступление, запирая меня? В конце концов обо мне забеспокоятся и начнут искать. И твоя липовая корона тебе не поможет.

— Ты думаешь? — приторно улыбается Райёру. — И кто же будет тебя искать? Местные преподаватели? Твой дражайший отец? Да в ближайшие месяцы он о тебе даже и не вспомнит. А когда настанут зимние каникулы, мы можем написать ему письмо о том, что ты погостишь у друзей. Вы же никогда не общались. Он ведь и отправил тебя сюда, чтобы ты был подальше от него.

Сжимаю кулаки. Он прав. Всё так и есть. Отец не будет волноваться, если я не позвоню. Всё верно.

— Ну а местные преподаватели и администрация… — продолжает Райёру. — На них моя «корона» действует безотказно. И далеко не только на них. Я с детства умел подчинять людей, всегда безошибочно находил их слабые места. Уже в школе я набрал себе верных людей в свиту и вместе с ними пришёл сюда учиться. Этот институт — мой полигон. Как только окончу его, пойду дальше в политику. И ярые последователи пойдут со мной. Я, знаешь ли, щедр к тем, кто мне верен. Так что тебе выгодно преклонить колени и встать под мои знамёна добровольно.

В политику… Он пойдёт в политику? Этот монстр станет управлять жизнями миллионов? Какой же тогда воцарится беспредел! Даже думать об этом тошно.

— Что-то я уже начинаю путаться, — произношу я. — То ты меня крысой лабораторной кличешь, то под знамёна зовёшь. Ты уж определись.

— А что мне мешает изучать своего необычного вассала и соратника? И разве тебе самому не интересно, что ты такое? Или ты уже всё про себя знаешь, Кисэки*? Мне же можно так тебя называть?

Дёргаюсь, как от удара. Прищуриваюсь. Упрямо смотрю, не отрывая взгляда от этой паскудной физиономии.

— Конечно же, нет, — наклеивая на себя улыбочку, говорю я.

— Жаль. А вот я бы хотел, чтобы ты называл меня по имени. Меня никто никогда не называл по имени. Даже собственные родители. Наверное, только мать. Но это я помню плохо, она рано умерла. А вот отец и мачеха обращались только по фамилии. Кстати, ты не находишь, что наши ситуации схожи?

О чём он? Какие ситуации? При чём тут родители? И какого чёрта он хочет, чтобы я называл его по имени? Что городит этот мерзкий манипулятор? Чего он добивается?

— У тебя, как и у меня, — меж тем спокойно продолжает Райёру, — отец вечно занят. Он никогда не занимался тобой и только давал деньги на расходы. У тебя, как и у меня, не было близких друзей. У тебя, как и у меня, умерла мать. Правда, мачеха ещё не появилась, но, думаю, скоро появится. От своей я избавился очень быстро. Мне тогда было одиннадцать, ей — двадцать пять. И она была единственной, кого я не смог обаять, на неё просто не действовало моё очарование и харизма. Прямо как на тебя. Но, в отличие от идеального тебя, она была с гнильцой, и шантажом я вынудил её заняться со мною сексом. А потом подкинул грязь про неё отцу, и он вышвырнул новоявленную жёнушку. Больше у меня мачехи не было.

Зачем он мне всё это рассказывает? К чему ведёт? Пытается разжалобить? Расположить к себе? Ну не смешно же!

— Между прочим, ты первый, кому я это рассказываю. Так что цени, Кисэки.

— Ты что, в друзья мне набиваешься? — изумляясь собственной догадке, спрашиваю я.

— А что, если так? — встаёт Райёру и делает ко мне шаг.

— Интересные у тебя, однако, понятия о дружбе. Убить, запереть, на цепь посадить. Какая замечательная «дружба».

— Цепи — это вынужденные меры. Ведь ты же собирался убежать. Я прав? Что ещё может сделать человек, чью якобы-смерть видели? Не раскрывать же свою аномальную способность, ведь так? А я не хочу, чтобы ты ушёл от меня. Вот ничего другого и не оставалось, как запереть тебя. Но если ты сейчас встанешь на колени и признаешь мою власть, я тут же сниму с тебя цепи и выпущу из карцера.

Встать, значит, на колени? Власть твою признать? А по морде не хочешь? Зря подошёл!

Замахиваюсь, и в ту же секунду в шею будто бы вонзается сотня игл, боль сводит мышцы, всё тело пробивают судороги. Я перестаю соображать. На пару мгновений пустота колодца заменяет реальность. Когда же она возвращается, обнаруживаю, что Райёру тащит меня к кровати. Тело не подчиняется. Вообще не слушается.

— Ты тяжёлый, — говорит он, укладывая меня на матрас.

Затем достаёт из кармана чёрную штуковину, напоминающую фонарик, и поясняет:

— Электрошокер. Прости, иначе бы ты начал сопротивляться.

— Что ты собираешься делать? — хрипло спрашиваю я, наблюдая, как он пристёгивает мои руки и ноги к кровати. — Ещё раз убьёшь?

— Нет, просто кое-что проверю.

Райёру отходит к шкафу, что-то там берёт и возвращается с баночкой, пластырем и небольшим узким лезвием.

Скальпель? Ну понятно, что он сейчас проверять будет.

Король молча закатывает мне рукав выше локтя, брызгает на предплечье антисептиком, на свои руки, обрабатывает скальпель и уверенно касается лезвием моей кожи.

Внутренне сжимаюсь, но боль от пореза почти неощутима. Может, я просто ещё не отошёл от шокера? Или уже начинаю привыкать к боли? Не знаю. Молча лежу, смотрю, как постепенно прекращается кровотечение.

— Она не зарастает.

В сосредоточенном голосе Райёру улавливаю нотки растерянности и даже обиды.

— И не зарастёт, — отстранённо отвечаю я.

— Значит, ты умеешь воскресать, но даже пустяковую рану залечить не можешь?

— Не могу.

— Ясно.

Райёру обрабатывает антисептиком порез, накладывает марлю и аккуратно заклеивает бактерицидным пластырем. Всё это он проделывает мягко и бережно. И это пугает больше холодной жестокости.

— Вот видишь, — говорит он. — Я могу быть заботливым.

От такого заявления передёргивает сильнее, чем от шокера.

— Только твоя «забота» сродни заботе лаборанта о подопытных крысах.

— Возможно, я не умею её проявлять, — тихо говорит Райёру. — Как не умею и дружить. Я всегда только подчинял. Но, быть может, ты научишь меня? Присоединишься ко мне и научишь? Что скажешь, Кисэки?

Его пальцы касаются моих, медленно гладят, сам Райёру как-то странно смотрит на меня. От этого взгляда начинает знобить.

Сказать одно слово: «Да» — и он тут же снимет цепь и выпустит отсюда. Одно слово: «Да» — и я снова смогу учиться, одногруппники перестанут шушукаться за спиной, и мне не придётся оглядываться по сторонам в поисках угрозы. Одно слово: «Да» — и я стану его приспешником, возможно самым ценным, возьму ситуацию в свои руки, мне откроется блестящее будущее с грандиозными перспективами, ведь Король ходит по головам, а я буду рядом.

Одно слово — и я стану мразью. Той самой мразью, против которой выступил. Выступил ненамеренно, спонтанно, действуя на эмоциях, защищая невинного.

Одно лишь слово…

— Нет, — чётко произношу я и смотрю в лицо Райёру.

Оно черствеет, мягкие до этого черты заостряются. И я понимаю: это злость. Самая настоящая злость. Не притворная, не наигранная, а настоящая эмоция. Его губы сжимаются в нить, а в глазах разгорается какое-то сумасшедшее пламя.

— Мне надоело уговаривать, — шипит Райёру, склоняясь надо мной. — В конце концов, ты связан и не можешь сопротивляться. Я просто возьму тебя!

Одним взмахом скальпеля он разрезает мою рубашку, распахивает её, касается ладонями обнажённой груди.

— Я возьму это бессмертное тело прямо сейчас!

Сердце вздрагивает и замирает. К горлу подкатывает ком. Липкий и противный. В такой же ком скручивается и желудок.

Нет. Только не это!

Я смотрю, как Райёру сдёргивает с меня штаны, как срывает бельё, и не могу вымолвить ни слова. Не могу даже вдохнуть. В голове только одна мысль.