— Не нужно, — отвечает тот и добавляет, впериваясь в меня глазами: — Маленькая дрянь.
Отвожу взгляд и опускаю руку.
Началось. Он сам сделал первый шаг.
— Не притворяйся, что не услышал, — продолжает Ягура. — И смотри в глаза.
Поднимаю взгляд, стараясь придать лицу покорность и смиренность. Но, кажется, не получается.
— Интересно, чем ты его так очаровал? — медленно произносит Ягура. — Так же хлопал невинными глазками, улыбался? Что в тебе особенного?
— Простите, я не понимаю…
— Молчать! Всё ты понимаешь. Брат помешался на тебе. Он застрелился из-за того, что ему запретили появляться здесь, видеть тебя.
— Он избивал меня ногами. Я чуть не умер.
Зря сказал. Нужно же играть покорного и забитого Огаву. Но слова сами вылетели.
— Мало, значит, бил. Раз ты жив остался и сидишь передо мной как ни в чём не бывало. Смотришь упрямыми глазами, адский выродок. Все вы здесь такие. Совращаете красотой своего тела, лишаете рассудка, а потом крутите чужими жизнями.
Я немею. Нет, на языке крутится многое. И очень хочется выкрикнуть, что модели сюда попадают не по доброй воле. Что такие, как он, сами приходят, платят деньги и используют пацанов для своих утех. Что если уж и начинать обличать «адских выродков», то нужно начать с него — с Ягуры. Но я немею. Потому что внезапно понимаю: глаза у Ягуры совершенно ненормальные, дикие, сумасшедшие. Он не в себе.
— Тогда что в этом богомерзком, адовом царстве разврата делаете вы? — тихо спрашиваю я, пытаясь поймать его вывихнутую волну, хоть как-нибудь понять ход мыслей.
— Я сюда явился Карателем. Очистителем от скверны, — абсолютно серьёзно говорит Ягура и продолжает: — Наш Господь мудр и всевидящ. Когда месяц назад заблудшая овечка пришла ко мне в обитель и покаялась в грехах своих, признавшись между делом о давнем знакомстве с хозяевами этого бесовского притона, я подумал, что вот он — знак. Решил, что сей человек послан мне, чтобы помочь освободить землю от дряни и нечистот, и отправил его сюда — в цитадель разврата. Но он не вернулся. И тогда я понял, что неправильно истолковал знак Божий. Тот человек был послан, чтобы пробудить меня самого, а не возлагать на его плечи миссию, назначенную мне. Я сам должен был выполнить наказ. В одиночку. И выполню. Сегодня бесы падут от гласа Господа нашего!
Он не в себе. Он воспринимает реальность через призму собственного сумасшествия. И собрался уничтожить дом «моделей». Всех людей: виновных и невиновных. Сегодня. Быть может, прямо сейчас!
Но как?
Не понимаю!
Ведь всех вошедших сюда проверяли — на Ягуре нет никакой бомбы. А как ещё можно убить всех в одночасье?
— Впрочем, — неожиданно усмехается Ягура, — что-то мы разговорились. Пора заканчивать с этим. Будь так любезен, Огава, налей ещё вина и попроси диджея поставить первую композицию с этого диска. Совместная работа Коэкина и Нового городского оркестра Токио[17] — «Море Дьявола». Редкая запись. Хочется послушать сегодня.
Диск оказывается в руке, наполняю бокал, умудряясь не пролить ни капли, и на деревянных ногах иду через весь зал к пульту диджея.
Почему сердце бьётся, как бешенное? И почему мне кажется, что я делаю что-то непоправимое?
______________________________
17. Новый городской оркестр Токио — японский симфонический оркестр, основанный в 1990 году и базирующийся в Токио.
========== 26. День тридцатый: Харумэ ==========
В комнату заходит Тай.
— Что там? — шагает он к столу.
— Пока ничего, — мотаю головой.
Сидящий рядом Такуган разводит руками.
В это время из динамиков мёдом течёт голос Ханаки:
«Вам подлить ещё вина, господин Ягура?»
«Не нужно, — отвечает тот и через несколько секунд добавляет: — Маленькая дрянь. Не притворяйся, что не услышал. И смотри в глаза».
Мы переглядываемся.
Началось.
Пять дней назад я пришёл к Ханаки и рассказал историю, с которой началось их с братом пленение, и которая длится до сих пор. С тяжёлым сердцем просил его о помощи, потому что он — Ханаки — единственный, кого можно было выдать за Огаву. Просил, но в тайне надеялся, что откажется. Я не хотел подставлять своего малыша.
Но Ханаки согласился.
Сегодня мы привезли его сюда, нарядили, спрятали за ухо жучок, ещё раз проинструктировали и пустили яркой бабочкой в банкетный зал. Таёдзэ с двумя наблюдателями остались поджидать Ягуру, чтобы «познакомить» того с лже-Огавой, я же вместе с Такуганом — с нашим гением по части техники — обосновался в его кабинете.
Ягура благополучно клюнул на приманку и усадил Ханаки к себе за стол, но минут десять ничего не происходило.
И вот, наконец, началось.
«Интересно, чем ты его так очаровал? Так же хлопал невинными глазками, улыбался? Что в тебе особенного?» — раздаётся из динамиков голос Ягуры.
«Простите, я не понимаю…»
«Молчать! Всё ты понимаешь. Брат помешался на тебе. Он застрелился из-за того, что ему запретили появляться здесь, видеть тебя».
Если эта сволочь сорвётся и ударит Ханаки, я плюну на все брательниковы запреты, на чёртову членскую неприкосновенность, самолично за шиворот выволоку из зала ублюдка и устрою допрос с пристрастием. Пусть только пальцем тронет.
«Он избивал меня ногами. Я чуть не умер».
Даже в голосе Ханаки слышно упрямство. Представляю, какие у него сейчас глаза.
«Мало, значит, бил. Раз ты жив остался и сидишь передо мной как ни в чём не бывало…»
Ягура говорит дальше, а я понимаю, что он сумасшедший. Просто сумасшедший. Свихнулся на почве самоубийства брата и теперь пришёл мстить. Уже одного этого достаточно, чтобы разорвать контракт и допросить.
«Тогда что в этом богомерзком, адовом царстве разврата делаете вы?»
Голос Ханаки звучит тихо, боязливо. Будто не говорит, а по тонкому льду идёт, почву прощупывает. Догадался, значит, малыш, что с психом разговаривает. Подходы ищет.
«Я сюда явился Карателем. Очистителем от скверны…»
Ягура говорит спокойно, взвешенно, обстоятельно. Слова совершенно не вяжутся с голосом. Не верится в то, что сумасшедший может так говорить, но он говорит. На последних словах о падении бесов от гласа господа, Таёдзэ, склонившийся было над столом, выпрямляется.
— Такуган, продублируй мне запись, схожу-ка я к нашему старшему, пусть выводит шизика из зала — пора брать его в оборот, а не гадать о том, как этот чокнутый задумал всех здесь уничтожить.
Я киваю, а Такуган уже работает.
Тай едва успевает прикрыть за собой дверь, как из динамиков снова раздаётся голос Ягуры. На сей раз он усмехается:
«Впрочем, что-то мы разговорились. Пора заканчивать с этим. Будь так любезен, Огава, налей ещё вина и попроси диджея поставить первую композицию с этого диска. Совместная работа Коэкина и Нового городского оркестра Токио — «Море Дьявола». Редкая запись. Хочется послушать сегодня».
И я напрягаюсь. Почему — сам не знаю.
Зачем Ягуре понадобилось ставить эту композицию? Зачем ему вообще что-то ставить? Он же каратель — карать пришёл. Убивать «гласом господа». На кой чёрт ему сдалась песня про море Дьявола?
Если это, конечно, не сигнал.
Но кому? Ягура действует один. Сам только что признался Ханаки про персональную миссию. Он свихнувшийся фанатик, такому незачем врать. Каждое его слово имеет вывернутый недугом смысл. Он вкладывает во всё некий символ. Какой символ несёт в себе песня?
В памяти сам собой всплывает отрывок из куплета:
…Слышу я голос моря.
Шепчет оно: не вернёшься ты.
Поздно молиться Богу,
Море Дьявола скроет следы…
Собственно, в песне говорится про аномальное место наподобие Бермудского треугольника — так называемое море Дьявола, находящееся в водах Тихого океана близь острова Миякедзима. Дрейфующие корабли с мёртвым экипажем или вовсе покинутые командой — это всё истории про море Дьявола.
Но причём тут оно?
Каким образом легенды про дьявольское море связаны с сегодняшней «миссией» Ягуры? Он пришёл убивать. Всех и сразу. У него нет сообщников, на нём нет никаких приборов и взрывчатки — ничего нет. И тем не менее Ягура уверенно и спокойно говорит, что «бесы падут от гласа господа». «Глас господа» — вот о чём нужно думать, а не о каком-то диске с дурацкой песней…