Нет, откровенной эротики здесь, конечно, нет. Даже намёков. Разве что совсем слабые. Но, что бродит у него в голове, я уже видел. Сейчас же, разглядывая работы, отчётливо понимаю, что из этого действительно может получиться что-то стоящее. Особенно, если братья начнут работать вместе.

А собственно, почему нет? Малыш Ханаки уже давно загорелся идеей и вовсю рисует. Осталось переубедить нашего упрямца, и дуэт братьев будет восстановлен. Ведь они мечтали нарисовать мангу? Мечтали. Но им мешали обстоятельства. Теперь есть все шансы.

Говорю об этом Китори. Говорю и понимаю, что получается топорно. Не умею хвалить. Это Хару может соловьём заливаться, а я нет. В итоге мальчишка изумлённо таращится, а потом скептически усмехается.

— Хватит издеваться, и без этих шуточек тошно.

Все его иголки совершенно понятны, но как же хочется, чтобы он убрал их, чтобы перестал воспринимать всё враждебно, ведь тигрята бывают и ласковыми. И мне ведь правда хочется помочь ему, порадовать чем-то.

Присаживаюсь на постель, рассказывая удачно вспомнившийся случай с Коэкином, смотрю в эти нереально зелёные глаза, на серьёзное недоверчивое лицо, разглядываю напряжённое, дышащее юной силой тело, и понимаю, что начинаю заводиться. Понимаю, что сейчас не сдержусь, завалю его и испорчу к чертям всю беседу.

Но мне плевать.

Я хочу его. Я чертовски его хочу. Дикого, упрямого и такого соблазнительного, что просто крышу сносит.

— Доктор Хого сказал, что ты идёшь на поправку, — шепчу и опрокидываю Китори на постель.

Он отворачивается, зажимается, а я стягиваю с него юката, глажу обнажённую грудь, касаюсь пальцами сосочков, щекочу и вижу, как он возбуждается. Малыш возбуждается.

— Соскучился, тигрёнок? Я тоже.

Почти мурлычу и целую дрожащие жилки на тонкой шее, гладкие плечи, дорожкой поцелуев спускаюсь ниже, нахожу губами сосок, обхватываю, дразню языком. Одной рукой придавливаю его здоровую руку, второй же нащупываю сквозь бельё твердеющий член и начинаю ласкать. Малыш стонет. Тихо и безумно сладко.

Да, он соскучился.

— Ублюдок… Тварь… — упрямо шепчет Китори.

А я усмехаюсь противоречию в словах и действиях и стягиваю с малыша бельё, любуюсь стыдливым румянцем, дрожью возбуждения, частым дыханием, милой покорностью.

Да, он больше не сопротивляется. Он хочет секса. Он этого хочет.

Не заставляю себя долго ждать и расстёгиваю ширинку. При виде члена Китори отворачивается, но послушно приподнимает бёдра и разводит ноги.

Как же это мило. Просто очаровательно.

Улыбаюсь и, выудив из кармана смазку, зачерпываю немного пальцами и проникаю в дырочку, растягиваю, а затем ввожу член. Сначала медленно и аккуратно, но потом срываюсь и вдалбливаюсь в него. А малыш двигается навстречу, охотно толкается, цепляется пальцами за мои плечи, стонет, запрокидывая голову. Малышу нравится, что его трахают.

А мне нравится трахать его. Входить на полную длину, насаживать, кончать прямо в него.

Малыш тоже кончает. Сразу после меня. Даже помогать не понадобилось. Умничка…

Но этот умничка, очнувшись от дурмана похотливой страсти, сразу сжимается, отползает от меня, отворачивается, сворачивается в комочек.

Ну нет, так не пойдёт. Мы только начали.

Я ложусь рядом с ним, прижимаюсь к спине, обнимаю. Резко развернув лицо Китори, впиваюсь поцелуем в губы. В мягкие, податливые губы. Китори поначалу пытается сопротивляться, но быстро сдаётся и даже начинает отвечать. А я уже вовсю ласкаю его. Его грудь, его подтянутый животик, его вновь твердеющий член.

Ласкаю его и чувствую, как свой собственный снова наливается силой.

Комментарий к 24. День двадцать пятый: Таёдзэ

Три последних недели я писала эту повесть, почти не вставая с места, и буквально на днях дописала последнюю главу (да, самой в это не верится). Осталась вычитка, что для меня та ещё каторга, так как обычно не только вылавливаю ошибки, но и переписываю целые куски заново. На это нужны силы. А их-то как раз и нет. Я пуста, полностью обессилила. Как в плане душевных сил, так и физических (давление ниже плинтуса, ползаю, держась за стенки). Едва смогла заставить себя вычитать эту главу. Когда оживу — не знаю. Недели три после такой работы я труп, это классика. Но главы буду потихоньку вычитывать и выкладывать не реже, чем одну в неделю (когда оживу, дело пойдёт быстрее). Сейчас же я видеть не могу последние главы. Это серьёзно. А ещё я сейчас немного неадекват: могу долго ныть, причитать, а также агриться и бросаться на людей (но агр реже, обычно ною).

В общем, такие вот дела.

========== 25. День тридцатый: Ханаки ==========

Ненавязчивая музыка, полутьма зала, мерцающие огоньки, шорох драпировок и шёпот. Богато одетые мужчины сидят за столиками, потягивают вино, разговаривают между собой, кто-то уже посадил к себе за стол модель, и та обслуживает его. Гости — члены клуба — ждут открытия вечеринки, которое скоро начнётся.

Я сижу за одним из столов и стараюсь выглядеть непринуждённо. Очень стараюсь. Хотя чувствую себя просто паршиво. И дело не в макияже, не в шёлковых ярких одеждах — этакой вольной фантазии модельера Нидзи Икисая на тему кимоно. Нет, я нервничаю не поэтому.

А потому что напротив сидит Ягура Тэккэн.

Он расслаблен и вальяжен и, вроде бы, даже не смотрит на меня. Но знаю — смотрит. Наблюдает. Ведь Ягура думает, что я — Огава.

Пять дней назад ко мне пришёл Харумэ и поведал историю, которая длится уже почти месяц. Историю, в которой мы с братом тоже фигурируем. Тогда-то я и узнал, кто и зачем нас похитил.

Всё оказалось прозаично: один сумасшедший фанатик, которому велели проникнуть в дом «моделей», задабривал нами братьев Сора, использовал нас в качестве подарка.

Пожалуй, это было самым унизительным — осознавать, что ты подарок. Просто подарок. Вещь. Инструмент, который используют для достижения цели, даже не думая о нём. Кто думает о безделушке, даря её? Да никто! И мы стали безделушками.

Но у фанатика ничего не получилось.

Несмотря на прекрасные «подарки», Сора почувствовали подвох и раскусили фанатика. А потом вышли на заказчика. Только вот заказчик оказался непрост. Не подкопаешься — свят и чист с виду. И к стенке не прижмёшь — уважаемый клиент, член клуба. Но он что-то замыслил и осуществит это сегодня.

Поэтому Харумэ попросил меня о помощи. Им нужен был надёжный человек, который сможет разговорить Ягуру, выведать хоть что-нибудь, что сможет дать зацепку. Человек, который сможет сыграть роль Огавы, — несчастной модели, зверски избитой младшим братом Ягуры, который покончил с собой после того, как его лишили членства в клубе.

И я согласился.

Наверное, окончательно съехал с катушек за месяц, но я привык к своим пленителям, к патронам. Привязался. И они, знаю, тоже. Хоть и не говорят об этом, но чувствую. Вижу. Особенно видно по сексу. Он стал немного другим: более доверительным, нежным, заботливым.

Думаю, так и сходят с ума. Но мне захотелось помочь им. А ещё захотелось посмотреть на человека, который отдал приказ. Посмотреть и испортить его планы.

И вот теперь со спрятанным за ухом жучком сижу перед Ягурой Тэккэном. Он сам подозвал меня. Видимо, Харумэ или Таёдзэ намекнули, что я — Огава. И Ягура клюнул.

Но что теперь делать, понятия не имею.

Я обслуживаю его за столом, подливаю в бокал вина, улыбаюсь ему, но как разговорить? Как выведать то, что нужно? Он кажется неприступным. Высокий, широкоплечий, с тяжёлыми бровями и острыми, как спицы, глазами. Сидит, откинувшись в кресле, и небрежно потягивает вино.

Сановник. С ума сойти, но Ягура действительно сановник. Притом католический. Им, кажется, и жениться запрещается, что уж про мужеложство говорить. А он здесь, в притоне. И что-то замышляет.

Что? Как это выяснить?

Кажется, я совершенно бесполезен и только зря тяну время.

Замечаю, что он ставит на стол почти пустой бокал, и тянусь к бутылке.

— Вам подлить ещё вина, господин Ягура?