Почему-то такие мысли и желание об этом подумать приходили в голову Ноа именно в такие моменты. Он примерно понимал почему, но все равно было странно думать об этом, когда тебя…

- Ты вообще ничего не чувствуешь?.. Такое невозмутимое лицо, - Ноа моргнул пару раз, выходя из омута своих мыслей о матери и о том, что именно ей в нем не нравится, и уставился в противоположную стену, на темно бордовые обои, цвет которых он ненавидел. Но он ненавидел их меньше, чем голос Теренса Зеттерса, который просто не переносил.

Толчки участились, стали резкими и, по идее, больными, только вот Ноа и правда ничего не чувствовал. Похоже, он просто привык, и в этом были определенные плюсы. Не приходилось корчиться и изгибаться под Теренсом, доставляя ему этим особое удовольствие. Нет, Ноа не хотел радовать его этим. Тому это доставляло в каком-то плохом и извращённом смысле, поэтому Ноа просто лежал бревном и ждал. Просто ждал, пока тот закончит, чтобы одеться и уйти. И чтобы на следующей е недели быть снова пойманным им, и все снова придётся повторить. И так было всегда. На самом деле, Ноа сам не помнил уже, как это все всегда начиналось. Каким-то образом он оказывался на первом этаже, а назад дороги уже не было, потому что Теренс с его дружками просто не отпустят, пока не сделают того, чего хотят. И что оставалось делать Ноа? Просто лежать и ждать. Потому что выбора не было, кто он, Ноа Ларсен, против Теренса Зеттерса и его шайки? На первый этаж вообще старались не спускаться никогда, потому что общежития здесь хоть и были наполовину пусты, все занятые комнаты занимала именно эта шайка. Человек восемь, и каждого Ноа знал в лицо. И каждого успел возненавидеть. Вообще, Ларсену казалось, что судьба играла с ним злую шутку. На предпоследнем году обучения попасть в списки врагов и жертв Теренса было просто шедеврально. Шикарно даже, лучшего желать было нельзя. Ладно бы, если бы эта вражда была, как у Абеля или Фостейна, которые встретятся, выговорятся друг другу, словят кайф и живут дальше. Но когда тебя каждую неделю имеют по несколько человек, становится как-то вообще не радостно. Еще более мрачно становится от осознания того, что по школе ползут слухи, что ты со шлюховатыми замашками, и только ты и шайка Теренса знают, что это правда. Что слухи оправданы и что, пусть выросли они на ровном месте, но имели какое-то подтверждение. Нет, Ноа это НЕ нравилось, и он не ложился сам под Теренса и его шайку. Это было просто принуждение, шантаж и безысходность, с которой ему оставалось только смириться. Жизнь - дерьмо, Ноа уже в этом убедился.

Ноа глубоко вздохнул, задержав в легких этот воздух, и прикрыл глаза, чуть прикусив губу. Он чувствовал ужасный дискомфорт и желание похоронить себя в душе, в который так хотелось скорее пойти. Неприятные ощущения доставляли и прикосновения к нему Теренса. Ноа лежал на полу, повернутый на бок и задрав одну ногу к груди, выпрямив другую. И когда восьмикурсник до боли сжимал руками его бедра, наваливаясь на него и оттягивая кожу на худых боках, становилось совсем не по себе и даже больнее, чем от того, что происходило ниже. Ноа старался просто терпеть, расслабившись на полную и думая совсем о другом, утешая себя мыслью, что ему это никакого удовольствия вообще не доставляло. И боли особой тоже, так что терпеть это было реально. Физически. Морально у него сдавали нервы каждый раз, когда Теренс к нему подходил. И пусть внешне он выглядел спокойно и немного растерянно, внутри ему хотелось орать от того, что с ним происходило.

Теренсу же было отлично и от того, что Ноа просто лежит бревном, позволяя делать с собой все, что захочешь. Зеттерсу нравилось его скручивать и через силу принуждать его к этому, унижая и смотря, как он сам делает из наивного семикурсника настоящую шлюху, пуская временами его по кругу, как было в начале. И иногда это спокойствие Ларсена, которое у Теренса ассоциировалось с гордостью, его бесило. Какая может быть гордость, если тебя так унижают, а ты не пытаешься ничего сделать? У Ноа и не получилось бы ничего сделать, но попытаться было можно. Он насмехался над семикурсником, который так легко отдавался в последнее время, лежа все это время тихо, даже не вздохнув и не дрогнув ни единым нервом на лице. А Ноа, который так себя вел, просто понимал, что, чем меньше он сопротивлялся, чем меньше вырывался, тем терпимее это проходило. Тем безболезненнее и даже быстрее. Ноа ненавидел боль, он ненавидел, когда били по лицу или телу, когда скручивали руки сзади, не позволяя пошевелиться хоть как-то, он ненавидел, когда над ним так издевались. Уж лучше он будет тихо и терпеливо это сносить, пялясь в стену отрешенными глазами, и кучами мыслей в голове, но зато в состоянии пошевелить конечностями и без той боли, которую Теренс так любил причинять. Ноа понял, чем меньше слез он показывал этому придурку, тем реже он их вообще видел и реже его до этих слез доводил. В последнее время до слез Ноа доводил себя сам. Ночью. После очередного такого траха на ночь. Просто сидя в душе, убивая себя мыслями о своей поганой жизни и потерянной гордости и иногда слушая, как в ванную приходила Паркер, чтобы умыться. И он жутко завидовал старосте, потому что даже несмотря на то, что она девушка, ее никогда и никто не посмел так тронуть. А Ноа посмели. И что с ним было не так?

Теренс уткнулся носом в плечо Ноа, обжигая горячим дыханием, с которым срывались хрипы. Он прикусил кожу семикурсника на шее, больно оттянув ее, отчего Ноа вздрогнул, открыл глаза и пустым взглядом уставился в стену, вздохнув. Толчки участились, и Ноа сжал руку в кулак, закусив губу и чуть сдвинув брови от причиняемого дискомфорта. Теренс сжал бедро блондина и потянул на себя, входя в него полностью, быстро и резко. Ноа только задрал ногу чуть повыше, поморщившись, когда Теренс прижался к нему всем телом, обхватив поперек живота и сжав его до боли, зажмурившись и громко выдыхая ему в ухо. Он опять стал невпопад в экстазе бормотать дебильные пошлые вещи, пытаясь Ноа обидеть и задеть, что-то вроде: «Ты прекрасная шлюха, Ларсен!». О, эту фразу он просто обожал, а Ноа научился перестать так слезно на нее реагировать.

Теренс отстранился от Ноа, пихнув его в плечо и шумно дыша, перевернулся на спину. Ларсен продолжал пялиться в стену такими глазами, будто это были вовсе не его глаза, а протезы. Не живые глаза, а стеклянные протезы, которые не могли выражать никаких эмоций. Он медленно перевел взгляд на потолок, услышав, как Теренс встал и направился куда-то за спину Ноа, к стулу, на котором лежал халат. Накинув его и развернувшись, восьмикурсник с усмешкой смотрел Ноа в спину. Плечи блондина медленно, но тяжело поднимались и опускались, но он старался не подавать виду, что что-то не так. Просто сильно билось сердце, так сильно, что, казалось, оно застряло в горле.

- Чего развалился? Или продолжения ждешь? - Теренс тихо засмеялся, прикурив. - Дешевка, какая же ты… дешевка.

Ларсен раздраженно прикрыл глаза, опираясь рукой о пол и приподнимаясь на локте. Теренс шутил, как всегда. Издевался, потому что знал, что НЕТ, Ноа не ждет продолжения, и что ему это нисколько не нравится вопреки словам того же Зеттерса, которому просто доставляло так думать. Ноа молча сел на полу, согнув колени и потянулся рукой к дивану, стаскивая с него джины и длинный кардиган. Теренс с забавой и злой усмешкой за ним наблюдал, громко выдыхая белый дым и иногда усмехаясь специально выразительнее, чтобы семикурсник услышал. Ноа слышал, ему было плевать. Он только стиснул зубы и натянул на себя джинсы, застегнув их и принимаясь натягивать на себя длинный серый кардиган. Застегивая пуговицы, боковым зрением он увидел, как Теренс подошел к нему, пригладив свои темно-карамельные волосы. Восьмикурссник нагнулся и свободной от сигареты рукой взял Ноа за челюсть, приподнимая на себя. Руки Ларсена, застегивая последнюю пуговицу, остановились, замерев. Их глаза встретились, и Теренс в который раз усмехнулся, только теперь издав звук, похожий на противный смешок. Ему-то глаза Ноа, которые многие считали просто до неприличия вульгарными и шлюховатыми, очень даже нравились. Учитывая еще и то, что он всегда хотел сделать из него такую шлюху. Теперь все это было заметно в одном его взгляде, и Теренс прекрасно это видел. Он не считал Ноа красивым до невозможности, но тело у него было отпад. Худое, даже худощавое. С большим просветом между ног и мягкими соблазнительными бедрами, которые Теренс иногда сжимал так сильно, что оставались синяки. Выкрашенные в белый цвет волосы, спускавшиеся к плечам его, как ни странно, украшали. Ноа и сам был блондином, но ему хотелось иметь волосы светлее своих родных, поэтому он всегда их красил дорогими красками и тщательно за ними ухаживал, отчего они были на ощупь, как натуральные, если не считать слишком ненатурального цвета. Теренс любил наматывать их на кулак, заставляя Ноа морщиться и недовольно стонать, он это просто обожал. Как и другие, собственно.