- И как? Понравилось? - шепнул Лейтон, чуть улыбнувшись какой-то своеобразной наивности.

- Не успел почувствовать, - признался Абель, качнув головой.

Лейтон снисходительно закатил глаза и, поддавшись вперед, оперся руками о колени Абеля, прихватив его губы своими. Вообще, похоже, что Абель сам пытался его поцеловать, потому что губами они действительно встретились. Второй поцелуй уже не был таким невинным, как первый, но он по-прежнему был легким и нежным. Просто чуть настойчивым, уверенным, с чмокающими звуками и негромкими выдохами. Ресницы у Абеля задрожали, а руки с плеч Лейтона он так и не убрал, только чуть сжав их и царапнув его пиджак ногтями. Лейтон снова замер, чуть склонив голову набок, чтобы было удобнее, и утыкаясь носом в щеку Кая, которая была влажная от недавних слез. Вообще, чувства Абеля сейчас трудно было описать. Вчера он мечтал, чтобы на месте целующего его Стаффорда оказался новенький, который дико притягивал его к себе. А сегодня они уже целуются, да и во второй раз. И Кай действительно пытался понять: его просто так тянуло к Лейтону или он просто гей, и он ему нравился? Сердце у него билось чуть чаще обычного, но даже больше от смущения и тупого страха, который не обошел его стороной. Но факт оставался фактом: ему понравилось. Это нравилось делать это с Лейтоном, ему доставлял тот факт, что он так быстро добился своего и что на первый поцелуй ему ответили. Что касается самого Лейтона, то он вообще не предполагал, что когда-нибудь будет так «общаться» с Абелем, и, увидев этого самого Абеля, он был буквально уверен в том, что он будет относиться к нему так же, как Фостейн. И тоже без причины, потому что Лейтон не понимал Фостейна в этом плане. То ли он ревновал к нему Паркер, то ли он просто не любил его из-за общения с Абелем. Вот так он думал и про Абеля. Он не думал, что с ним буду общаться, ведь они даже чуть не поссорились при первом их разговоре. Он и не думал, что КАЙ будет когда-нибудь относиться к нему ТАК. С симпатией, с желанием поцеловать. Лейтон почему-то был уверен, что Абель просто запутался из-за этой истории с изнасилованием и своей ориентацией, и что Лейтон совсем не нравится ему так, как он думает. Но целоваться ним было приятно, это факт.

- Вы прошли тест на определение вашей ориентации. Вы гей, Кай, - Лейтон улыбнулся, произнеся это сарказмом, не желая раньше времени задевать его словами об ориентации. Хотелось просто пошутить и разрядить обстановку. Кай улыбнулся и тоже открыл глаза. - Ну или вы просто очень уверенно целуетесь.

- Прости, если что-то не так.

- Если бы что-то было не так, я бы сказал, - пожав плечами, сказал новенький, - но мне интересно, зачем до того, как меня поцеловать, ты спросил о моей ориентации?

- Чтобы… тебе не было неприятно? - с иронией сказал Кай, хмыкнув. - Я бы не поцеловал, будь ты натуралом. Я думаю, это было бы неприятно.

- Мне нравится эта черта в тебе, - невзначай сказал Лейтон, пожав плечами.

- Фостейну бы такая черта не помешала, - фыркнул Абель, закатив глаза. Лейтон положил руку ему на плечо, сжав его.

- Ты это переживешь, - заверил он Абеля, подмигнув. А Каю просто хотелось верить, что это было правдой.

========== Глава 17 ==========

Ноа часто думал о том, что бы было, если бы он не перевелся в Раундвью. Как бы тогда сейчас складывалась его жизнь? Он не знал, насколько бы она отличалась от той, что была здесь, но он точно был уверен в одном: хуже бы она точно не была. Пусть он бы учился в какой-то задрипанной, бедной школе с крутыми, но тупыми черлидершами и еще более тупыми футболистами, шпыняющих тех, кто младше и слабее, ему просто до жути хотелось узнать, какого это, потому что, как Ноа убедился, деньги не играют вообще никакой роли, по крайней мере, в его случае. Ноа устал от Раундвью и от того, что здесь происходит. Ему не нравилась эта пышность, аристократичность и богатство этой школы, и он уверен был, что был бы гораздо счастливее, учись он в обычной школе какого-нибудь Манчестера или Бристоля. Жаль только, что никакие обычные школы Ноа не светили с самого детства. И это печальное «спасибо» он должен был сказать своей матери. Матери, к которой сам не знал, как относился. Особой любви к этой женщине он не чувствовал, но благодарность за то, что он жил в достатке и ни в чем не нуждался, все же была. Его мать занималась каким-то мелким бизнесом, который каким-то чудом приносил большие доходы. Это было очень кстати, если учесть, что мужа у нее не было. Ноа никогда в жизни не видел своего отца. Даже на фотографиях, потому что мать его ненавидела. Да и сам Ноа считал, что не хочет его видеть. Нет, он его не ненавидел. Просто не было интереса к этому человеку. Он никогда не спрашивал об отце, никогда не заводил разговор, мать сама рассказывала. Ругаясь или выясняя отношения с сыновьями. Но эта женщина сама встала на ноги, сама обеспечивала своих детей и себя, делая все, чтобы они жили, ни в чем себе не отказывая. И она гордилась этим. Причем очень и заметно. То, что Ноа будет учиться в Раундвью, было предопределено еще до его рождения, похоже. Поэтому, когда он подрос, мать и отдала его в эту школу, называя ее престижной, лучшей, достойной и прося сына вести себя нормально, а не «как всегда». Что такого Ноа делал всегда, он и сам не понимал. Его младший брат учился здесь же, только на третьем курсе. И вообще, Ноа казалось, что мать просто сплавила их сюда, устав от воспитания и каждодневной трепки нервов. Одной растить двух сыновей тяжело. Женщине с таким характером еще тяжелее. Но, наверно, Ноа никогда не поймет, что такого тяжелого было в нем или в его брате, что она так «уставала от жизни». Его об этом оповещали раз за неделю точно, но он все равно не понимал.

Ноа подумал о том, что было бы, если бы его мать знала об этой школе столько же, сколько знают о ней ученики. Что, если бы весь престиж этой школы просто рухнул у нее перед глазами? Да она бы не пережила. Ведь всю жизнь старалась все делать идеально. Странно, если бы она узнала, что здесь происходит, забрала ли бы она Ноа и его брата Мэтта из Раундвью? Почему-то Ноа был уверен, что нет. По крайней мере, в себе он был точно уверен. если Мэтт был любимчиком, если его все холили и лелеяли, если он был примером образцового сына и подрастающего аристократа, Ноа скорее был тем, про кого говорили «в семье не без урода». Мать Ноа просто не любила его внешность, испытывая к ней даже некое отвращение. И пусть она не говорила эту напрямую, это было видно на ее лице и слышно в каждом замечании типа: «Хватит пялиться на меня этими глазами, противно», или «Сделай уже что-нибудь со своими ногами! Меня раздражает твоя походка, почему ты не можешь, как все нормальные люди, тебе обязательно надо отличиться и опозориться. Да?». И на такие замечания Ноа всегда молчал и пожимал плечами, ведь он не знал, почему его мать так раздражает его внешность. Она не видела в нем своего красивого сына, которого будет любить до потери пульса и рассудка, она не видела в нем никакой аристократичности и утонченности, она не видела в нем достойного человека высших кругов, и каждое его движение ее либо раздражало, либо вгоняло в такую депрессию, что она полностью зарывалась в работу, лишь бы не сталкиваться с Ноа лишний раз в доме. И ее не за что было винить. Она просто не чувствовала себя его матерью и никакой нежной любви к нему не испытывала. Ноа любила сестра его матери, постоянно общаясь с ним и оказывая ему большое внимание. Но мать такого не делала никогда, она всегда только показывала, как сильно он ее иногда раздражает и что ему пора меняться. Да, может, она не любила Ноа как своего сына. Но она не бросала его, а продолжала заботиться, кормить лучшей едой, выбирать лучшую одежду, отдавать в лучшую школу. И она правда была рада, когда он наконец уехал в Раундвью и она могла видеть его только раз в два или четыре месяца. Ноа не знал, что было не так, да и, по правде говоря, не особо хотел это знать. Он никогда не ссорился с матерью сам. Не кричал на нее, не отвечал на ее выпады и замечания, чем, похоже, бесил ее еще больше. Но она никогда не оскорбляла в нем человека, ей неприятна была его внешность. Бледная, высокая пепельная блондинка с узкой талией и ярко выраженными скулами каждый год удивлялась все больше и больше своему старшему, худому, светловолосому сыну, походка, повадки и манеры которого были просто полным аутом для нее. В его внешности и привычках она винила его отца, который был тем еще типом, как она говорила. Она не считала Ноа некрасивым, но внешность его ее раздражала. Доводила до кипения иногда. А если он улыбался или смотрел в глаза, начиная тихо и быстро что-то говорить, ей казалось, что это не ее сын и не она его рожала. Но парадокс, она постоянно упрекала его в том, какую внешность он имел, похоже, не замечая, что он с каждым годом все больше и больше становится ее копией. Или нет, она замечала и ее это пугало. Даже очень пугало, наверное, она ревновала сына к его внешности. Или внешность к его телу, которое ту не заслужило. Или ее просто раздражало то, что, имея ее внешность, он умудряется так с ней обходиться. Он испортил эту внешность до невозможности. Быть может, ей просто не нравилась эта схожесть, может, она хотела, чтобы он был другим. Без этих странных повадок, более утонченным, аристократичным, умеющим красиво говорить и не позориться при гостях. Но, наверно, Ноа никогда не понять, когда и как именно он перед ними «позорился». Ему было вроде и плевать, а вроде и очень интересно, к чему это все. Его в матери бесила только одна черта - ее идеальность. Во всем. И в предпочтении этой школы тоже. Потому что ему не нравилась эта школа и то, что в ней происходит. И он искренне надеялся и желал, что его брата просто выпрут из нее как можно быстрее и за что-нибудь веское, потому что он не хотел, чтобы Мэтт вырос здесь, потому что, когда вырастаешь, начинается ад. Уж Ларсен это знал.