Он отреагировал на это совершенно спокойно, во-первых, потому что его трудно чем-то удивить. Ну, а во-вторых, он предположил, что эта папка имеет абсолютно нормальное значение там быть, ведь его отец работает в достаточно серьезной организации, где важна каждая деталь. И часто дела заводятся и на семьи работников тоже. Джеймса это ни капли не успокоило, потому что он был более чем уверен, что такие дела на семьи работников всегда содержатся дома у этих семей, а потому его папка не имеет никакого к этому отношения. Но и правда, его успокаивало то, что он чувствует себя вполне нормально, не считая недосыпа, но это уже было его виной. Ложился слишком поздно и вскакивал как ошпаренный слишком рано, не имея желания досыпать.

Все же тему они перевели, ненавязчиво разговаривая обо всем, что произошло в этом промежутке, который они не виделись. Джеймс рассказал об академии, в которую он все же вернулся, совсем недавно высказывая Ленцу свое желание о том, что он намерен оттуда уйти и перевестись в другую, в связи с тем что в ней с Джеймсом был связан целый ряд неприятных инцидентов. Он так и не смог объяснить, что именно его остановило, но сам он думал, что просто решил доучиться, когда спокойно и трезво все взвесил. Академия была совсем рядом к Йорку, а ближайшая другая и приличная академия - только в Лондоне, если не считать Кембриджа и Оксфорда, которые Джеймс принципиально не переваривал. Да и в своей Раундвью, где он все и всех знал, было спокойней и привычней, как бы эта академия ни вызывала отвращение и ненависть. Осталось всего полтора года, потому он думает, что вытерпит. Сам же Ленц мысленно задавался вопросом, что же Джеймс будет делать с Эваном, если после каникул он обязан будет вернуться в учебу? Не возьмет же его с собой, в самом деле…

- Если их до сих пор не устраивает, что я продолжаю учебу в их академии, пожалуйста, их проблемы. Я не запрещаю им на меня злиться и ненавидеть меня. Я давно дал понять, что ничего подобного не повторится, а там уже их дело, верить мне или нет,- Джеймс сказал это с презрительной интонацией, глядя в окно немного прищуренными глазами.

Ленц на это начал вспоминать разные истории, которые случались с ними, когда они были вместе. Ему даже удалось его рассмешить, потому что эти воспоминания были родными и не могли не вызывать улыбку. Он вспомнил, как Ленцу впервые удалось вытащить Джеймса на один из приемов, что был в Лондоне, и как они застряли в лифте этой же гостиницы, так и не попав на этот прием. Он вспомнил, как однажды внезапно к Ленцу приехал его отец и принял полуголого Джеймса за парня легкого поведения, искренне удивляясь тому, где Роуз. Он вспомнил, как у них загорелась спальня, когда Джеймс опрокинул одну из свеч, которые Ленц в честь годовщины расставил по всей комнате, и то, как ночью весь дом был усыпал пожарными, вот только паники совершенно не было в их лицах, в душе они даже смеялись над этой ситуацией и над тем, как ругался Уилл, которого снова разбудили. У Джеймса все это вызывало улыбку, и ему казалось, что вся жизнь прошла вот так вот за мелкими стычками, ссорами и кучей приятных моментов, которые они разделяли вместе. Правда, Джеймс прекрасно помнил то, что это постепенно прекращалось и заменялось серьезными ссорами, а если и не ссорами, то теми неприятным ощущениями, что получал Джеймс за все это время. И он считал нужным напомнить об этом и Ленцу.

- Да, все было легко и прекрасно, пока у тебя не случился тот бзик на моей свободе,- Джеймс быстро изогнул одну бровь, выбросив сигарету в окно, поворачиваясь обратно к Ленцу.

Ленц внимательно посмотрел на блондина и, не считая нужным снова поднимать эти темы, просто улыбнулся, сострив ему в ответ и вспомнив еще одну историю. И вскоре Ленц замолчал, улыбаясь чему-то своему, и улыбка эта постепенно сползала с его лица. Он, видимо, прокручивал в голове у себя одну мысль, которую решил напомнить и Джеймсу.

- …и я все еще люблю тебя,- сказал он таким спокойным тоном, будто «привет, как дела?».

А Джеймс ничего на это не ответил, он и сам это знал, и ему не очень хотелось, чтобы Ленц говорил это. Но он будет говорить, это же Ленц. Ему необходимо знать, что Джеймс это знает.

Потом пришла какая-то женщина, которая, как понял Джеймс, была личным секретарем Ленца Делайта, и о чьем приходе доложил Уилл, который внезапно снизошел до этого.

- Посмотрите, кто пришел мне об этом доложить,- улыбнувшись, сказал Ленц, оглядывая взглядом как всегда небрежно одетого и недовольно Уилла.

- Я бы не пришел, не будь твой дворецкий полным идиотом, который где-то шляется вместо того, чтобы открыть эту чертову дверь,- огрызнулся в ответ парень, лениво щурясь и бросая короткие взгляды на Джеймса.

- Пусть пройдет ко мне в кабинет, я сейчас подойду,- медленно и спокойно сказал Ленц, глядя на Джеймса.

Уилл одарил его просто убийственным взглядом и, усмехнувшись, сказал:

- Я? Ну да. Сама догадается подняться, дорогу знает. На это есть дворецкий. Ну, или твоя прислуга, которая вечно шляется на первом этаже, так что ваши проблемы,- Уилл хотя и огрызался и язвил, но голоса не повышал. Он дернулся и вышел из комнаты, негромко хлопнув дверью.

- А он все не меняется,- протянул Джеймс, тихо усмехнувшись.

- Никогда,- загадочным тоном прошептал Ленц.

Как бы ни старался Джеймс не думать об Эване все утро, его все же занимали эти мысли. Они приносили какое-то неуловимое удовольствие именно думать о нем, думать о чем-то, связанном с ним, до того как увидишь его. Джеймс понимал, что Эван занимал теперь почти все его мысли. Вчера он заснул, думая о нем, сегодня проснулся тоже с мыслью об Эване. Вчера он раз за разом напоминал ему об их поцелуе, пытаясь задеть его специально, но тот упорно делал вид, что ему все равно и что так и должно было быть. Джеймс на это смеялся и позже снова напоминал об этом, только в другом контексте. Ему самому теперь казалось странным то, что он постоянно думает о нем, находясь с ним в одном доме и имея возможность почти в любой момент его увидеть. И его даже больше пугали не эти его мысли, а то, что он хочет его видеть. Хочет прямо сейчас пойти к нему, зная, что сам он не придет, потому что не хочет «беспокоить его». Дурак-то и не поймет, что Джеймс готов его видеть в любое время суток. Готов поговорить с ним, хотя бы этими своими сарказмами и с этой вечной иронией, прекрасно зная и раздражаясь тому, что Эван привык к этому и научился отвечать так, чтобы оставаться на плаву.

Джеймс, когда наблюдал за ним со стороны, когда видел, что он, думая о чем-то или делая что-то свое, кусал губы с внутренней стороны, вдавливая их в зубы согнутым указательным пальцем, часто ловил себя на мысли, что ему уже до того делать нечего, что он знал наизусть все его привычки, взгляды, жесты. Ему даже было просто приятно, когда он утром говорит «доброе утро, Джеймс», произнося его имя с этой странной особой интонацией и выдавливая из себя еле заметную улыбку, прекрасно зная, что можно обойтись и без нее. Джеймс почти всегда замечал, что не только ему бывает хреново и не только он бывает чем-то глубоко удручен и озадачен, хреново бывает и Эвану, только вот он этого никогда не показывал и не говорил Джеймсу, о чем Джеймс и задумывался иногда. Джеймс не знал, что так сыграло роль в его отношении к Эвану, но он перестал искать в Эване плохое для себя и считать его обузой, но и спокойно к нему относиться он тоже не стал. Ему постоянно хотелось с ним что-нибудь сделать. Поставить ему капельницу, чтобы дотронуться до его костлявых болезненных рук, сесть с ним рядом, чтобы случайно задеть коленом, начать с ним ссориться, чтобы, приблизившись к его лицу, дать ему почувствовать свое дыхание. Хотелось дотронуться до его волос, которые очень вкусно пахли, когда он сидел рядом, хотелось взял его руку в свою, чтобы потрогать каждый его палец, до безобразия обтянутый кожей. Хотелось толкнуть его, чтобы потом удержать его от падения, хотелось разозлиться, чтобы схватить его за плечи, тряхнув как следует, хотелось, чтобы он вставлял имя Джеймса через каждое слово, потому что ему нравилась эта интонация, с которой он его произносит. У Джеймса это было не впервые, ему иногда хотелось сделать что-то подобное с Ленцом, но тот делал это быстрее, поэтому желание у Джеймса погасало так же быстро, как и зарождалось. Вот с Эваном было по-другому. Джеймсу приносила удовольствие именно мысль о чем-то таком, он прекрасно знал, что может сделать любую из перечисленных вещей в любой момент, и не делал этого.