Джеймс замер, прикусив нижнюю губу, не отрывая взгляда от Ленца. Ленц очень редко говорил фразы, способные задеть кого-то, именно потому что знал, насколько хорошо он умеет это делать. Он подбирал такие выражения и фразы, которые не постепенно приводили в недоумение и полную растерянность, как это делал Джеймс, а сразу, быстро и прямо в точку. Джеймс был растерян, он не мог понять, была ли это ревность или Ленцу и правда так хотелось задеть его? Или это просто был повод поиздеваться, ведь Эвана действительно сложно было принять за подобного парня. Ну, или может быть, Джеймс просто хорошо знал его и знал его историю.

- Ты ошибаешься,- тихо сказал Джеймс, все еще глядя ему в глаза, прищурившись.- Я же сказал, что не пришел бы, если бы мне правда некуда было бы идти. Я не могу вернуться домой, Ленц. Эван - он из лаборатории, и он действительно прямо оттуда, потому что жил там… если ты понимаешь, о чем я,- Ленц посмотрел на него внимательным взглядом, сложив руки на груди, прекрасно слыша, каким пустым голосом говорил это Джеймс.– И если на то пошло, с тобой мне было все равно, снизу я был или нет.

Ленц потер лоб ладонью, помялся на месте и сел рядом с Джеймсом на кровать, шумно вздыхая. Все-таки этот человек был слишком родным ему, чтобы отвергать его тогда, когда ему нужна была помощь. Особенно, когда он действительно признавал это, что было редкостью.

- Я знаю,- также тихо, как говорил Джеймс, внезапно сказал Ленц, и его тон, который так не нравился Джеймсу, куда-то пропал.- Просто ты всегда так бунтовал насчет этого,- усмехнулся негромко Ленц.

- Просто ты хотел меня задеть,- будто поправил его Джеймс, внимательно посмотрев ему в глаза.

- И это тоже,- признал Ленц, поджав губы и посмотрев в глаза Джеймсу своими серыми большими глазами.- Прости.

- Брось, я понимаю,- отмахнулся Джеймс.

- А вот и нет,- протянул Ленц, не веря.

- Если захочу, то я могу войти в положение любого человека. Так что да, я тебя понимаю. Я бы тебя еще и не так обидел, я бы тебя вообще в дом не пустил,- сказал Джеймс, медленно подняв уголки рта в какой-то грустной улыбке.

- Что поделать, в этом весь ты,- сказал Ленц, покачав головой. Он поднял руку и приблизил ее к лицу Джеймса, проведя тыльной стороной пальцев по скуле Джеймса, на которой был синяк, на который он засмотрелся до этого.

- Я объясню,- сказал Джеймс таким тоном, будто в чем-то провинился перед Ленцом.- Дай мне одеться, и я все объясню.

- Одевайся,- сказал Ленц, отодвигаясь от Джеймса, выразительно на него посмотрев. Джеймс тоже уставился на него, сжимая одеяло.

- Я встану с кровати, как только ты уйдешь.

- Что я там не видел?- протянул Ленц, гадко улыбнувшись, вставая.- А то, что забыл, я за ночь вспомнил,- еще наглее сказал он, и Джеймс закатил глаза, еще сильнее прижимая одеяло к себе.

- Заткни-ись,- протянул он, когда Ленц уже подошел к двери.

- Я в гостиной,- сказал он, обернувшись.

Он понял, когда Ленц ушел, что одному находиться было просто невозможным. Неприятные мысли, наличие которых в принципе было вполне нормальным, стали тут же лезть в голову, не имея такой возможности при разговоре Джеймса с Ленцом. Джеймс стал одеваться, встряхивая головой каждый раз, когда воспоминания о вчерашнем начинали вызывать у него неприятные ощущения в груди, отчего дыхание становилось тяжелым и даже больным. Джеймс не видел смысла в слезах, которые так просились наружу, поэтому, удерживая их, он выдыхал белый дым от сигареты, переводя дыхание, стоя у открытого окна, из которого в комнату лился холодный свежий воздух. Ему было полностью плевать на то, что Ленц воспользовался положением Джеймса и позволил себе «помочь» ему. Это же был Ленц, и Джеймс не видел в этом ничего смертельного. Он настолько привык к этому человеку, что полностью доверял ему. И доверял все. Он знает о Джеймсе намного больше, чем кто-либо другой, поэтому Джеймс и не хотел портить с ним отношения при расставании. В таком случае у Джеймса бы не осталось никого, кто мог бы выслушать молча или побыть рядом без всех этих соплей и утешений. Речь не идет о понимании, Джеймс был уверен, что Ленц не поймет его, вообще никто не поймет. Но он хотя бы старался это сделать, и неважно, что у него не получилось. И все эти «случайные знакомые», наподобие Роуза и Джулиана, и все эти «давние знакомые», вроде Монтеро, и даже, как казалось бы Джеймсу, очень хорошие знакомые, вроде Томаса Блэквуда, все они, конечно, впустили в дом и не выгнали, но доверять им было опасно, а в последнем случае слово «опасно» принимало еще и жизненный смысл.

Все эти мысли о Томасе мучили его. Он не понимал, откуда в этом человеке столько злости и лжи. Он не понимал, как можно столько времени лгать, выдавая себя за гребаного «добродетеля», кажущегося таким добрым и всегда готовым помочь. Джеймсу в голову и не приходило, что этот человек мог любить его мать, он всегда считал его другом семьи. И теперь ему было интересно, знала ли о его любви сама Ирис? Как казалось Джеймсу, его отец точно об этом знал, иначе в чем еще могут быть причины их ссор? Томас обвинил Джеймса в том, что тот как-то мог повлиять на смерть его матери. Откуда ему вообще было что-то знать о том, что тогда было? Его не было в их доме в тот день, он ничего не видел и не знал. Она не умирала, она погибала. Сама. По собственной воле. И не желая разделять свою участь одной, она так легко хотела потянуть с собой и своего сына. В тот день много произошло того, чего Джеймс на протяжении всех лет отказывался вспоминать. Но с того дня он жил с мыслью о том, что его родная мать хотела погубить его, ни на секунду не переставая ее любить. Слезы стали резать глаза Джеймса, и он избавился от них так же быстро, потерев глаза. Он никогда не винил ее в этом, она была безумна. Но как часто он слышал от прислуги о том, что во всем виноват сам Джеймс и его отец, когда как не было в этом их вины. Томас ничего не знал, он сам помешался на своей любви к ней и дошел до того, что чуть не изнасиловал ее же сына. О чем он думал вообще? Что было у него вместо совести и понимания? Именно поэтому Джеймс ненавидел доверять и всегда делал это осторожно. Ему казалось, что человек, знающий его с детства, постоянно улыбающийся ему при встрече, который постоянно был рядом в трудную минуту, не способен сделать что-то подобное… И от одного осознания того, что и этот человек предал его, на душе становилось все поганее и противнее. Ничего, кроме ненависти, Джеймс к нему теперь не чувствовал. Да и ненависть к нему была такая, что грудь внутри горела, а руки сами сжимались в кулаки.

Джеймс выкинул сигарету в окно и, закрыв его, пошел к выходу из комнаты. Дом Ленца был почему-то таким родным Джеймсу. Он был… светлым. Да, именно светлым. Не только по окраске снаружи и внутри, но и по атмосфере. Ему казалось, что за год он провел здесь больше времени, чем в собственном доме. Даже прислуга здесь относилась к Джеймсу лучше, чем его собственная прислуга. Единственный, кто по-настоящему любил его в его же доме, - это Ник, все остальные всегда косились на него и угрюмо перешептывались, фальшиво улыбаясь, когда он о чем-нибудь их просил. Здесь же все было намного лучше, чем дома. Джеймс допускал то, что его могли здесь не любить, но они хотя бы не показывали это так яро, как те, кто окружал его каждый день там. Единственный, с кем у Джеймса могли быть здесь проблемы, так это Уилл, которого он за время нахождения здесь научился не замечать. Здесь даже люстры, как ему казалось, горели намного светлее, и дышалось намного легче, чем дома. Да и окружение налицо было приятнее. Джеймсу не надо было, чтобы его любили, нет. Ему надо, чтобы его никто не трогал или не замечал, что в его доме было просто невозможным.

- Я здесь,- услышал он голос Ленца сзади себя, когда, зайдя в гостиную, никого там не обнаружил. Джеймс обернулся на него. Ленц зашел в гостиную со стороны второй лестницы, которая находилась прямо по коридору, ведущему из противоположного выхода из гостиной.- Надо было кое-что уладить,- быстро сказал он, проходя к дивану. Джеймс медленно кивнул, задумавшись о чем-то своем, и мельком оглядел большую гостиную, которую не видел больше двух или даже трех месяцев.- Ты чего такой убитый?