И Джеймс действительно собирался провести ночь в гостиной, он только поднялся к себе, чтобы забрать сигареты и теплую кофту. Та пачка сигарет, в которой еще днем было сигареты три, теперь была пуста, и Джеймс, на ходу надевая кофту, направился к шкафу. Он достал оттуда свою сумку и, открыв ее, запустил в нее руку, нащупав сигареты. Он всегда покупал больше, чем надо, и лишние кидал в сумку, иногда о них забывая. Рядом с сигаретами рука Джеймса скользнула по чему-то жесткому и длинному, и Джеймс, нахмурив лицо, положил сумку на кровать, доставая то, что вызвало у него негодование. То, что он достал из сумки, просто превзошло все ожидания Джеймса, и он, наверное, даже бы засмеялся, если бы не настроение, которое у него резко пропало. В сумке лежала та самая черная папка Вероники, которую она постоянно таскала за собой и которая явно была по делу Эвана. Джеймс поражался тому, как он мог забыть про нее, ведь здесь, возможно, он найдет что-то полезное, ну, или вообще хоть что-то.

Джеймс спустился вниз, уже держа сигарету в зубах и изредка выпуская дым. Он устроился в кресле, на котором недавно лежал, и включил лампу, стоявшую рядом на столике. Эван уже крепко спал, и иногда Джеймс слышал его глубокие вздохи, подтверждающие это. Папка была настолько тяжелой, что Джеймс не мог поверить, что это все было об Эване. Он принялся читать с самой первой страницы и за ночь дошел только до половины, уснув ближе к утру. Вообще, все эти записи Вероники были какими-то не официальными, а походили больше на ежедневник. Она писала всеми цветами ручки и карандашами и, похоже, всем тем, что попадалось тогда на глаза. Записи были не по порядку, а везде. На полях, в углах, одна на другой, что-то было некрасиво зачеркнуто, что-то обведено. И так и было, эта папка была лично Вероники, которая записывала все, что было связано с Эваном. Джеймс нашел там список каких-то препаратов, некоторые из них были вычеркнуты, а некоторые обведены красным. Он нашел какие-то даты, написанные большим почерком и несколько раз обведенные. Также там были написаны и время, и какие-то слова, незнакомые Джеймсу. Также он нашел просто название города, которое она также обвела несколько раз, - Кинг Нортон, о котором Джеймс тоже слышал в первый раз. Он нашел полный отчет Вероники об операции, проведенной в сентябре по вживлению. Там он нашел имя профессора хирурга, проводившего ее, которого по иронии судьбы звали, как Джеймса, Джеймс Магуайер; время, которое занимала операция, опять какие-то препараты и его состояние после нее. Также Вероника делала какие-то прогнозы на неделю и на месяц, и вскоре Джеймс нашел такой прогноз на год при той альтернативе, что операция, которую сорвал недавно Джеймс, все-таки будет проведена. Там она писала, что его организм избавится от болезней, беспокоящих его, но тут же была пометка, что она не имела в виду его психологические проблемы. Она писала, что, возможно, через два месяца его ангедония усилится еще больше и будет возможность нервных срывов, отказ от еды и сна, и вскоре предсказывала его скорую смерть. Джеймс читал и поражался этому все больше и больше. Она все прекрасно понимала. Она знала, что может быть, проведи они эту операцию. Джеймсу было интересно, дошли ли эти слова Вероники до его отца и до Ганса, хотя он думал, что, даже если и дошли, никто не собирался ничего менять. Пару раз Джеймс подходил к окну, чтобы не курить слишком близко к Эвану, иначе он мог проснуться и Джеймс мог попрощаться с тишиной и спокойствием. На улице все, как всегда, было спокойно, без единой тени волнения и признаков жизни. В доме напротив горел свет, но он был таким слабым, что Джеймс мог предположить, что у них так же, как и у него, горела всего лишь настольная лампа или торшер. Фонари у домов были давно выключены, но ночь сама по себе не была слишком темной, наверное, из-за отсутствия облаков на небе. Джеймс внезапно вспомнил одну из своих ночей, проведенных в академии-интернате, в которой бы он мог сейчас быть, не будь он здесь, с Эваном. Тогда была именно такая ночь. Именно такая погода. Только тогда он был по другую сторону, там, на самой улице. Даже будучи в хламину пьяным и несмотря на то что он был не один, он чувствовал, что именно здесь и сейчас он был один. Ведь его мысли были абсолютно другими, чем у его друга, идущего рядом. И не было человека, который бы мог понять или разделить его мысли тогда, поэтому он и чувствовал, что был совсем один на этой пустой дороге, ведущей в академию. Он так отчетливо помнил ту ночь и мог сейчас сравнить с сегодняшней… Джеймс помнил, что тогда, идя прямо по дороге, он внезапно для себя заметил, что стоит совершенно прекрасная ночь, которая, несмотря на свою красоту и спокойствие, тоже не могла понять его. В эту секунду он казался сам себе абсолютно не пьяным, а совершенно трезвым, способным все понимать и оценивать. В ту ночь он впервые почувствовал себя одиноким, и это чувство настолько не понравилось Джеймсу, что он старался как можно быстрей забыть о нем, и именно поэтому он вскоре позволил себе «украсть» Ленца из его отношений с Роузом. А потом случилось то, за что Джеймс ненавидел свою жизнь. С той ночи он впал в депрессию, которая длилась восемь месяцев. Это было если не самое, то все равно очень хреновое время в его жизни. Сейчас, стоя напротив окна, всматриваясь в не слишком темное небо и вспоминая ту самую ночь, он начал чувствовать то же самое, и, обвиняя себя в том, что он не может это прекратить, он выкуривал сигарету за сигаретой, пока его просто не начало подташнивать от дыма.

Вспомнив ту самую ночь, он невольно стал думать об академии. О своих знакомых, об учителях, о ежедневных завтраках, обедах, ужинах, за которыми обязательно что-нибудь происходило. Он вспоминал, как обычно в это время в главном холле устанавливали большую елку и в этот день отменяли занятия. Вспомнил, что, учась там, он и не мог подумать о том, о чем думает сейчас. Ценил ли Джеймс время, проведенное там? Нет, но он уже успел пожалеть, что уехал оттуда, как только отец позвал. Конечно, после каникул он бы вернулся… а сейчас уже не вернулся бы. И это было такое странное чувство, что после праздников не надо было ехать обратно в академию. А что делать тогда? В какой-то степени Джеймс был даже рад, он ненавидел учиться. Но, с другой стороны, это занимало большую часть его времени, а сейчас этого не будет. В академии он всегда был каким-то другим, и он всегда это чувствовал. Он всегда входил в круг каких-то определенных людей, которых, казалось, приняли туда только за деньги. Но вот только Джеймс был действительно умным, а деньги играли роль только тогда, когда его по его же глупости собирались исключать. На таких людей, как он, всегда кто-то смотрел с уважением, с любовью и с каким-то страхом, особенно когда Джеймс давал повод о себе так думать. У него всегда были враги, которых он ни во что не ставил и считал нужным давать им смотреть, как у него отлично обстоят дела, в то время как они съедали себя от зависти. А в его элитной академии, где все были подобно Джеймсу богатыми и знатными, такие вещи как зависть и ненависть утрировались и превращались в настоящий кошмар. Джеймс никогда не был изгоем, да и в академии не было случаев глобальной травли, там было что-то намного хуже этого. Это место было прекрасным по своему шику. Прекрасным, потому что там учились только парни, все такие богатые, красивые, следящие за собой. Прекрасным, потому что все люди в Йорке гордились, что рядом с их городом была эта академия, пусть они и не учились в ней. Но только ее ученики знали, что происходило внутри на самом деле. Джеймс не мог сказать, что все было так ужасно, он привык к жизни в этом обществе, к жизни по этим «особым» правилам. И он был благодарен хотя бы тому, что он не был новичком, потому что он не представлял, как там уживаются и как привыкают к такой жизни те, кто переводится из других богатых школ. А переводилось мало людей, хотя обучаться там мечтала большая часть Англии. Многим не позволял престиж. Многим - знания. И слава Богу.

Джеймса всегда бесило мнение, что все, что он сейчас имел, это за счет денег богатого отца. Да, в какой-то степени это было правдой. И Джеймс никогда не отрицал значимость денег не только в его, но и в жизни всех людей. Но если бы у него не было шикарного дома, одежды, прислуги, денег, его характер (который, как тоже считали многие, сформировался у него на основе того, что все и всегда слушались его) и целеустремленность остались бы при нем, и в итоге он бы все равно получал то, что хотел. В любом случае, всегда были люди, желающие с ним общаться или быть с ним в отношениях, и Джеймса всегда устраивало то, что ему это было совершенно не нужно. Вспоминая это все и понимая, что этих людей он, возможно, никогда не увидит, он на секунду подумал, что это к лучшему, но почти сразу переубедил себя тем, что это была часть его жизни, где не было отца, лаборатории, нравоучений, там была свобода. Джеймс и сейчас ощущал свободу. Несмотря на то что их ищут, что он имеет дело с законом и что на его плечах жизнь еще одного человека, он ощущал ее. Ведь если нет того, кто мог бы полностью понять тебя, ты одинок. А если ты одинок, ты свободен. Хотя тут же на ум приходила мысль об Эване, который, как казалось Джеймсу, его понимает, просто почему-то не хочет этого показывать. Но, с другой стороны, как он может понять Джеймса, если не терял того, что сейчас потерял Джеймс? Ведь Эвану нечего было терять, разве что жизнь. Если посмотреть на всю предыдущую, узнаваемую по отрывкам жизнь Эвана, то по сути он потерял все и одновременно ничего. Получается, Эван тоже был свободным, несмотря на некую зависимость от Джеймса. Ведь если ты ничего не имеешь, тебе нечего терять, и поэтому ты свободен. Джеймс прекрасно понимал, о чем сейчас думал, пусть мысли и смешались в кучу. Он затушил последнюю выкуренную им сигарету и, выбросив окурок в окно, обернулся.