Крис Форрест также страдал от частых перемен настроения. От этой же болезни страдал и Джеймс, но в нем эта особенность не была доведена до параноидального состояния. А еще Крис был жутко непредсказуемым человеком, поэтому никто не знал, что от него можно ожидать. Знал только Эван, который иногда и останавливал зарождающийся апокалипсис между ним и Джеймсом. Между этими двумя шла будто бы самая настоящая борьба. Но боролись они будто вовсе не за Эвана и не за его внимание. Эта борьба была на моральном уровне. Их не устраивало присутствие каждого рядом. Отсюда и пошел такой сбой в настроении Криса. Вроде все в порядке, все тихо, хорошо. Но стоит зайти в комнату Джеймсу, как Криса в дрожь бросало от злости и ненависти к этому человеку. Особенно он бесился, когда Джеймс открывал свой рот. А открывал он его часто и иногда не по делу, что еще больше бесило. Что бы он ни сказал, все вызывало желание врезать, растоптать, убить. Джеймс противного беспризорника упорно не замечал, разговаривая с Эваном и Ленцом совершенно обычными своими фразами, совершенно обычно улыбаясь, иронизируя, кидаясь сарказмами и своим особым взглядом. Все привыкли. Крис не мог. Не хотел. Не желал привыкать. Все видели. Все понимали. Все просто ждали, что будет дальше.

С самочувствием у Эвана творилось что-то очень странное. Выглядел он все так же, как и обычно, нормально питался, и вообще по первому виду нельзя было сказать, что с ним было что-то не так.

А с ним было.

Джеймса всегда поражало то, как Эван спит. Засыпает он очень быстро, всю ночь спит как убитый, и ничем абсолютно разбудить его нельзя. Однажды он заснул в одежде, так Джеймс, не заморачиваясь, раздел его, тот все равно ничего не почувствовал. Во сне он его и целовал, и обнимал, и переворачивал на спину лицом к себе, чтобы понять, спит он или притворяется. Нет. Эван спал как убитый, а наутро ему очень долго не удавалось проснуться как следует. Джеймс подумал о том, что бы такой человек делал в его академии, ведь там приходилось спать по семь и меньше часов. А Эван это делал не меньше двенадцати в сутки.

Еще Эван очень «любил» пугать всех тем, что иногда, в совершенно любое время, он начинал вдруг резко хвататься руками за грудь и сгибаться пополам, судорожно дыша и постанывая. И разогнуть его было нереальным, он просто не давал с собой ничего сделать. Обычно это проходило само, после чего Эван рассказывал, что это ужасно больно и что он боится почувствовать такое еще раз.

И чувствовал.

И чувствовал.

Иногда ему вдруг становилось резко жарко, его просто бросало в жар и тянуло раздеться, потому что вся одежда сильно тяготила тело и была неприятна. Иногда становилось жутко холодно, бросало в дрожь, сводило лихорадкой, отчего он зарывался в одеяла и не выходил из комнаты, пока Джеймс сидел рядом, а прислуга пыталась согреть его горячими напитками. Такие выходки Эвана то и дело будто напоминали Ленцу с Джеймсом и даже Крису о том, что он совершенно необычный человек, и так, как с другими, с ним нельзя.

Джеймса очень беспокоила ситуация с капельницей и лекарством. «Этония» с каждым разом становилось все меньше и меньше. Он понимал, что Эвану с каждым днем нужно было все больше и больше своего лекарства, и дозу нужно было увеличивать. Джеймс этого не делал, и, может быть, это было причиной того, что происходило с Эваном теперь довольно часто. Нельзя сказать, что количество «Этония» было критическим, но Джеймс прикинул, на сколько ему этого хватит. Месяц. Может быть, недели три. А потом что? Где брать это лекарство? Кортвуд подумал, что будет с Эваном, если лекарство закончится. И он даже предложил Эвану отказаться от него настолько, насколько это было возможным, чтобы посмотреть, что будет, ведь была вероятность того, что это было просто привыканием. Эван и сам согласился, прекрасно понимая даже без намеков Джеймса, что надолго «Этония» не хватит. Правда, из этого ничего не вышло. Ночь Эван продержался, но днем случился просто ад, в который затянуло всех обитателей дома. Эван был похож на трупа. На живого трупа, который даже передвигаться самостоятельно не может. Лицо у него стало все белое, под глазами появились черные слишком заметные круги. Дышал он сдавленно, иногда срываясь и хватаясь за горло, будто пытаясь протолкнуть воздух внутрь. Руки у него дрожали не понятно отчего, попеременно его бросало то в жар, то в холод. Есть он отказывался, спать тоже. Джеймс все тянул, прекрасно понимая, что это просто реакция на отказ от лекарства, которое так долго поддерживало ему жизнь. Весь день он почти никуда не ходил и сидел на месте под присмотром блондина и Делайта. Он заставлял насторожиться еще сильнее тем, что просто сидел и смотрел в одну точку прикрытыми, сонными, усталыми глазами. Он был будто куклой, которая совсем не двигалась, только судорожно, тяжело, с сипом дышала, смотря в одну точку, ничего не говоря и неохотно иногда откликаясь на свое имя. Но вечером Эван просто добил всех окончательно, внезапно упав на колени и просто взвыв от боли, хватаясь за голову и сгибаясь пополам. Он стискивал зубы и вытирал быстро скатывающиеся с глаз слезы, потому что видел, как Джеймса это пугало. То, что Эван чувствовал в тот вечер, было невероятным. Внутри будто все разрывало от жара и какого-то невидимого огня, снаружи кожа повсюду была холодной, даже ледяной, в дрожь бросало, зубы стучали, виски будто стянуло, грудную клетку перетянуло цепями. Было больно, и в большей степени боль была резкой, но не постоянной, ударяющей в грудь и в голову, даже в пальцы, которые тряслись от холода. Эван стонал и плакал, не в силах это терпеть, а Джеймс, не выдержав этого всего, просто за секунду поставил ему капельницу, что тоже далось трудно, ведь Эван не разгибался до конца, руки от груди не убирал и на иголку реагировал очень болезненно и резко, отчего Джеймс несколько раз не мог попасть в вену. Он все просил его потерпеть и не двигаться, потому что ранить его не хотелось, но по-другому просто не получалось. Эван Джеймса слушал, но не слышал, продолжая руку вырывать, давно наплевав на слезы.

- Прости, прости, прости,- повторял Джеймс, сидя сверху у него на коленях, но почти не касаясь их, прижимая его плечи к деревянному основанию кровати, не давая ему согнуться и держа одной рукой его лицо. Эван перестал биться в припадке и уже успокоился, пытаясь восстановить дыхание и проморгаться, чтобы увидеть Джеймса нормально. Тело его все еще дрожало и одновременно бросало в жар, отчего каждое прикосновение Джеймса казалось лишним.– Прости,- Джеймс выдыхал и шептал ему в щеку, едва-едва касаясь губами кожи. И он правда чувствовал себя виноватым в том, что ему плохо. И Джеймсу страшно было находиться с ним рядом в то время, как его так лихорадило, било дрожью, в то время, как он выл от боли и усталости.

Самой большой загадкой все же оставались обмороки Эвана. Они участились и могли настигать его даже два раза за день, а один раз было так, что и три. Время пребывания в такой своеобразной коме увеличивалось с каждым разом, что несколько напрягало самого Эвана. Сколько бы Нойманн ни старался определить, что же с Эваном такое могло быть, все же он не был настоящим врачом и всех тонкостей и причин не знал. Ленц упорно искал ответы в интернете, спрашивал у знакомых - никто понятия не имеет, почему человек может внезапно отключиться, будто аккумулятор сел, а потом, перезапустившись, очнуться и продолжать заниматься тем, чем занимался. Невозможно даже было предугадать, когда именно могли случиться эти обмороки. Эван мог внезапно отключиться в любое время суток, и никаких намеков на это до этого и не могло быть. Джеймс, привыкший к этому, просто успевал вовремя ловить Эвана в таком полете с собственного роста и с каменным лицом тащить его до ближайшей мягкой поверхности. Никто уже не волновался: обмороки имени конец, и в кому Эван впадать не собирался. Правда, иногда это доставляло кучу проблем. Например, однажды Эван потерял сознание, идя по коридору вместе с Джеймсом в столовую комнату. Он просто шел и слушал Джеймса, как вдруг просто подкосился и упал. И Джеймс просто физически не успел его поймать, ведь только что все еще было хорошо, а сейчас Эван уже лежит на полу без сознания. Упал он не слишком удачно: прямо на руку, на запястье, которое впоследствии и вывихнул. Конечно, об этом стало известно, только когда он очнулся… Известно стало всем и сразу, так он заорал. Пришлось накладывать повязки, прикладывать лед, мази и прочее. Уилл в который раз отметил, что от этого парня одни проблемы, но потом ему мягко намекнули на то, кто здесь настоящий профи в ломании конечностей чужим людям, и больше он ни слова по этому поводу не произнес, снова обидевшись на Ленца и его нежелание верить в правду. Крис же был уверен: виноват во всем был Джеймс и только Джеймс. Он и так вообще ему не доверял, так теперь и обозлился еще больше, предложив Эвану снова «свалить отсюда побыстрее, пока он еще что-нибудь не сломал». Их разговор превратился в долгое откровение, потому что Эван, наконец, решился рассказать обо всем Крису. Он имел право знать так же, как и Ленц. Так же, как и любой другой.