Мы доходим до нижнего этажа, и я иду на задний двор, чтобы взять тачку. Я кладу на нее Джинти и везу ее по дороге. Дождь впивается в меня, словно иглы. Я толкаю тачку, а холодный, ледяной дождь все хлещет меня по лицу и жалит руки, которыми я держу тачку. Покрывало с логотипом «Хартс» насквозь промокло, и теперь под ним лучше, чем прежде, угадывается тело Джинти. Я не хочу сказать, что это меня совсем не волнует, просто куда больше меня волнуют мои руки, я жалею, что не надел перчатки. Здесь ужасно холодно, и дождь превращает все вокруг в слякоть и щиплет меня, точняк, щиплет меня как сумасшедший. На улицах пусто, но затем мимо вдруг проезжает машина, и у меня в груди начинают копошиться страшные пауки, но машина не останавливается.
Вокруг ни души, но на Хеймаркет обязательно будут околачиваться люди, поэтому я не могу рисковать и идти через площадь, точняк, не могу. Я иду в обход, а она все лежит в покрывале с логотипом «Хартс», завернутая с ног до головы. Приходится нелегко, все такое, но я все же добираюсь до трамвайного кольца и обхожу его сзади, там, где пути. Вокруг стоит забор, но в нем есть дырка, поэтому сначала я пролезаю в нее сам, а потом затаскиваю следом Джинти. Она застревает, но это просто покрывало зацепилось за забор. Я осматриваюсь вокруг в поисках подходящего места, чтобы оставить Джинти, а потом тащу ее через усеянную глыбами бетона и кирпичами площадку.
Мы забираемся на какой-то мост, я смотрю вниз и нахожу то самое место, где можно ее оставить. Я сталкиваю ее в большую дыру с деревянными, как у коробочки, стенками и металлическими прутьями внутри. Пока она падает, у меня словно замирает сердце, но, когда я наконец смотрю вниз, оказывается, что Джинти долетела до самого низа коробочки, не задев ни одного железного копья. Точняк, это определенно меня радует, потому что, если бы она приземлилась на эти иглы, была бы ужасная, ужасная тошниловка. Они так глубоко выкопали эту яму, что Джинти внизу почти не видно, только кусочек ее позолоченной руки высовывается из-под покрывала с логотипом «Хартс». Я снова спускаюсь вниз, под мост, и заглядываю в эту дыру с шипами. Потом я начинаю засыпать туда щебень, сбрасываю целые груды камней, чтобы укрыть Джинти. А потом говорю: «Чао, цыпочка» — и иду домой.
Я надеюсь, что они просто зальют все сверху бетоном, но понимаю, что, скорее всего, ее найдут.
Я обхожу станцию вокруг, чтобы вернуться другим путем, иду по большой широкой дороге, выхожу к Хеймаркету, и тут рядом со мной останавливается такси.
32. Путями прямыми и окольными
Сука, вся эта херня с воздержанием меня доводит. То есть по-настоящему доводит: доводит до голосов в голове, доводит до мрачных-сука-мыслей — доводит до черт знает чего еще. Поэтому я беру столько ночных смен, сколько могу, и пью пидарский чаек с кофеином, чтобы не заснуть и как-то отвлечься. В такой сезон и в такое позднее время на улице нихуя интересного — полуголых пташек, которые могли бы причинить мне страдания, не видать, в основном работяги возвращаются с ночной смены. Разве что еще сотрудники «Стэндард лайф»[39]: эти шляются когда угодно.
Вчера денек был так себе, пришлось давать показания полиции по поводу виски. Потом они попросили меня поехать в участок в Саутсайде и еще раз все повторить.
— Когда вы в последний раз видели эту бутылку виски, мистер Лоусон?
Я ответил этому полицаю — мужику в возрасте с большим таким мясистым мешком вроде мошонки под горлом, — что я вообще видел ее всего один раз, вместе с Ронни, и было это на винокурне «Боукаллен», когда эта бутылка еще стояла в витрине. В тот день на поле я ее вовсе не видел, а видел только, как Морти ходил с сумкой. У этого придурка с тем же успехом могло лежать там какое-нибудь дерьмо из «Теско» или вообще нихуя, так-то. Мужик, кажется, остался доволен таким ответом, если эти придурки вообще когда-нибудь бывают довольны.
Потом я ненадолго заскочил в «Свободный досуг». От Джинти ни слуху ни духу, и кажется, что они уже поставили на ней крест. Я вышел с Саскией попить кофе, потом вернулся в свою постельку (один, ну и пытка, и это после того, как провел столько времени с сочной пташкой), чтобы успеть немного вздремнуть перед ночной сменой. Раздался телефонный звонок, номер не определился; наверное, звонили из телефонной будки, но голос я опознал сразу.
— Трахнись, — вот и все, что я услышал, трубку сразу повесили.
Я еду по Балгрин-роуд и вижу впереди какого-то мелкого придурка, который толкает большую алюминиевую тачку, а потом сворачивает с ней на Горджи-роуд. Ядрен батон, это же тот идиот, малыш Джонти! Подъезжаю к нему и останавливаюсь. Он смотрит сначала вроде как настороженно, но, когда замечает меня, весь расплывается в улыбке.
— Джонти! На кой черт тебе эта тачка, приятель?
— Я везу ее назад, к себе назад, точняк, вот, везу.
— Серьезно? — говорю я. На этом бедолаге футболка и тонкая короткая куртка, он насквозь промок и дрожит. — По-моему, ты замерз, приятель. Запрыгивай. У меня выключен счетчик! Давай. Куда едем?
— Я живу прямо на этой улице, Терри, ага. — Затем он показывает на свою тачку. — Ты не против тачки у себя в такси?
— Да я и не с такими тачками там управлялся, приятель, — смеюсь я, но мелкий не врубается — стоит и смотрит на меня. — Да ты замерз, чувак. Я бы на твоем месте отправился домой, — подмигиваю я ему, потом вспоминаю про Джинти и пробую его подловить. — Пристроился бы рядом со своей подружкой что ли!
Маленький засранец продолжает на меня пялиться. А затем говорит:
— Она ушла, точняк, и я не знаю куда, совсем не знаю…
Вот бедолага. Да, он, конечно, недалекий и лапшу на уши вешать явно не умеет. Смоталась она от него к чертовой матери. Наверное, упражняется сейчас с каким-нибудь чуваком в постели.
— Ладно, приятель, запрыгивай.
— Но у меня же тачка, Терри, тележка.
— Забей, парень, просто закинь ее внутрь…
Я помогаю ему, и мы вместе загружаем его тачку в кэб, а потом едем в круглосуточную кофейню в промзоне. Я беру ему черный кофе, а себе чай.
— Спасибо, Терри, — говорит Джонти, — ты ужасно добрый.
— Твое здоровье, дружище.
— Терри, добрый водитель такси, — говорит этот мелкий идиот. — Добрый Терри. Ты ведь добрый, а, Терри? Ты добрый? Не многие люди в этом мире добрые, Терри, но ты один из них. Добрый Терри. Да, Терри? Ты добрый?
Если честно, меня уже немного достал этот чокнутый засранец. Но в этом маленьком психе определенно что-то есть: не зря же он пялил такую пташку, как Джинти. И если верить парням из «Паба без названия», это «что-то» находится у него в штанах, и никакие, сука, проблемы с сердцем не портят ему малину…
Я размышляю о том, что еще перешло ему по наследству от старого козла, и задаюсь вопросом, как же этот маленький псих получился таким недалеким. Я хочу сказать, старый придурок тоже, конечно, не инженер космического приборостроения, но его мамаша в таком случае должна была быть настоящим, сука, укурком; одно из двух — или так, или она как следует приложила маленького засранца головой об пол, когда он родился. Малышка Люси, моя первая бывшая, была, сука, довольно умной, и наш Джейсон стал адвокатом. Вив, мамка моей Донны, тоже была не дурой, но бедняжка Донна пошла в меня: мозг у нее в штанах. Правда, ни малыш Гийом, ни, если быть честным, Рыжий Ублюдок на болванов не тянут. Слава яйцам, моя старушка была первой ученицей в классе, когда училась в ДК[40], о чем она до сих пор не забывает нам повторять. Не то чтобы это о многом говорит, вообще-то, это примерно как быть самым симпатичным насильником в Питерхеде[41].
Да, когда эту школу закрыли, всем одичавшим отбросам с окраин пришлось идти в Академию Лита, туда, где учились эти избалованные детки из пригородов. Я помню, как еще, сука, мальчишкой в Саутон-Мейнс видел, как младшая сестра моей матери, тетя Флоренс, проплакала все глаза, причитая: «О боже… они идут к нам… эти замарашки из Детей Куку идут к нам…»