И посмотрите, к чему это привело. Джинти совсем окоченела, а я даже не могу произнести это слово, то слово, которое значит, что тебя уже не вернуть, слово на букву «У», потому что я все еще жду, когда малышка Джинти проснется, но в глубине этого сердца, которое болит, я знаю, знаю, что на самом деле она не проснется, а теперь еще этот запах, этот ужасный, ужасный запах. Точняк, точняк, точняк, точняк.
Рэймонд говорит, что, как только мы закончим с этими квартирами, их смогут сдать и получить за их аренду деньги, поэтому мы должны поторопиться. Из-за этого с «Пабом без названия» мне придется нелегко, но зато ночью я буду избавлен от злых языков. Точняк, я не могу работать, когда вокруг меня злые языки. Нет, не могу.
И вот я начинаю, я кладу краску мягкими, ровными мазками и думаю о том, что, если бы мне удалось достать краску красивого цвета, я покрасил бы Джинти в другой цвет вместо этого синего. Потому что как-то раз в фильме про Джеймса Бонда была девушка, которую покрасили в золотой, а это как раз то, чего заслуживает Джинти: быть покрашенной в золотой, потому что большую часть времени, то есть когда она не ходила в этот «Паб без названия» и не нюхала этот плохой порошок, она была просто золотце.
Не успел я и глазом моргнуть, как внизу уже стоит Рэймонд Гиттингс — внизу, потому что я стою достаточно высоко на лестнице, — и говорит:
— Ого… это невероятно, Джонти. Поверить не могу, что ты все это покрасил. Поразительно. Накину тебе лишнюю пятерку! Ты там в порядке, Джонти? Эй! Ты что, плачешь?
Я слезаю со стремянки.
— Совсем нет, это просто испарения, — говорю я, но, вообще-то, я плачу, потому что я всегда незаметно плачу, когда кто-то, например Рэймонд, так добр ко мне. А потом я все складываю и на автобусе, на двух автобусах, доезжаю прямо до Горджи.
Я проезжаю мимо своего дома, мимо «Паба без названия» и даже мимо «Макдональдса». Я иду в авторемонтную мастерскую и выбираю краску. Но она продается только в баллончиках. Парень спрашивает меня, для чего мне нужна краска, и я говорю, что хочу покрасить статую в натуральную величину. На это он отвечает, что мне понадобится полдюжины банок, а это не самое дешевое удовольствие, разве что я куплю у поставщика или закажу эту золотую краску по почте. Я отвечаю, что она нужна мне сейчас. На это уходит большая часть моих денег, но это того стоит.
Хорошо еще, что у меня осталось на макнаггетсы. Из-за этой покраски мне так и не удалось пообедать, поэтому я обедаю сейчас. Я пересчитываю макнаггетсы, их четырнадцать. Сижу себе за столом, как вдруг поднимаю глаза и вижу своего двоюродного брата, Малки, он стоит прямо передо мной.
— Привет, Джонти! Я шел мимо, заглянул в окно и увидел тебя здесь, — говорит он и неловко оглядывается по сторонам.
— Здорово, Малки! Возьмешь себе что-нибудь перекусить?
— Э-э-э… нет, я встречаюсь с приятелем по работе, хотим глотнуть пивка в клубе BMC. Конечно, Джонти, в тех краях все заведения слегка низкосортные, поэтому мы туда ненадолго. Нет, мы собираемся в «Магнус», в Новом городе. Там подают отличную курицу в панировке, — он смотрит на мои макнаггетсы, — настоящую курицу, и, кроме того, я рассчитываю на приличное филе пикши!
— Филе пикши…
— К нам присоединится Дерек Анструтер, — он касается своего носа, — один наш друг, который, скажем так, располагает информацией касательно происходящего через дорогу. — Малки кивает головой в сторону окна.
— В BMC?
— Нет! На стадионе, на «Тайнкасле»!
— У Райана Стивенсона клевые татуировки на шее.
— О да, цветные тату, тут не поспоришь!
— Нет, правда, ведь на шее их очень больно делать, вот какой Райан Стивенсон выносливый. Так что, если б я выбирал полузащитника, я б выбрал Райана Стивенсона, потому что по его татуировкам сразу видно, что он выносливый!
— Звучит логично, Джонти! Что это у тебя в пакете? — Малки берет один из баллончиков с краской. — Надеюсь, Джонти, ты не из этих граффити-художников, про которых все кругом твердят! Джонтс на раёне!
— Ну уж нет, точняк, нет, это не я.
И мы от души смеемся над этой шуткой, я и Малки, да уж, а потом он спрашивает, как дела у моей мамы, и Карен, и Хэнка, а потом уходит в BMC. Ага, но посмеялись мы с ним от души!
Но к тому времени как я заканчиваю свой обед, добираюсь домой и захожу в квартиру, мне уже холодно и одиноко. Потому что все веселье прошло. Так всегда и бывает: посмеешься, потом веселье проходит — и больше уже не смешно. Потому что холодно.
Джинти.
Прости, Джинти, прости, дорогая, но теперь мне придется убрать тебя из дома. Я не хочу в тюрьму, Джинти, все из-за запаха, нет, точняк, точняк, точняк, только не в тюрьму. Не, не, не, после того, что случилось с твоим отцом, Морисом, после того, как он стал таким странным, — ни за что.
У меня в морозилке есть немного фарша из «Моррисонз», Джинти, точняк, немного фарша, ага. Утром выберу из него жир, приготовлю с горошком и поджарю немного картошечки. Домашний обед! Нельзя все время есть в «Макдональдсах», Джинти, потому что нельзя, чтобы люди думали, что ты весь из себя такой сноб, только потому, что у тебя есть работа. И потом, клево иногда поесть настоящей картошечки. Это одна из тех вещей, которая мне всегда так нравилась в тебе, Джинти: многие девушки на кухне ужасно ленятся, но ты всегда чистила картошечку. Ага, ты не брезговала чистить картошечку. Если меня спрашивали: «А твоя Джинти хорошо готовит?» — я отвечал: «Ага, она не брезгует чистить картошечку, точняк, не брезгует».
Ага, Джинти была просто золотце, почти всегда, вот почему она должна быть золотцем. Так что я собираю все старые газеты и все полиэтиленовые пакеты, которые дала мама, и раскладываю их на полу. А потом я поднимаю Джинти с кровати и осторожно опускаю ее на пол. Я нахожу шапочку для душа, которую она всегда надевала, и прячу под нее волосы Джинти, чтобы на них не попала краска. Джинти всегда волновалась из-за своей прически. Затем я начинаю медленно распылять краску. Сначала я крашу ее голову в шапочке для душа, затем покрываю ее лицо, ее шею, грудь, живот, беру другой баллончик, ее бедра, колени, голени, ступни. По бокам я крашу только там, докуда могу добраться. Потом я беру обогреватель и включаю его на полную, чтобы краска высохла.
Я иду смотреть свой DVD со «Смертельным влечением», потому что там играют клевые девушки. Клевые девушки из тех, что носят черное. Правда, я видел одну из них, уже постаревшую, в другом фильме. Но она по-прежнему носит черное. Потом я включаю «Близкие контакты»[38]. В конце мы всегда говорили: «Ди-ди-ди-ди-ди», мы с Джинти. Я возвращаюсь в спальню, Джинти уже высохла и выглядит она клево. Я переворачиваю ее и прокрашиваю с другой стороны. Я смотрю «Рожденного четвертого июля», а потом «Взвод». Хорошо, что люди смотрят фильмы про войну. Если бы все смотрели фильмы про войну, они бы поняли, что война — это неправильно, и не стали бы больше воевать. Вот в чем вся беда: слишком много фильмов про мир. Из-за этого у людей недостаточно возможностей собственными глазами увидеть, насколько неправильная вещь война. Точняк, недостаточно.
Когда я снова возвращаюсь в спальню, оказывается, что Джинти уже высохла, все готово. Выглядит она клево, вся в золоте. Совсем как статуя, но в то же время и как Джинти. Еще слишком рано, поэтому я просматриваю все фильмы про Бонда, которые у меня есть, но так и не нахожу тот, с золотой девушкой, и в итоге просто включаю «Шаровую молнию», ужасно старый фильм, но все равно хороший.
Когда он заканчивается, уже совсем поздно, я выглядываю в окно. На улице никого, даже машин почти нет. И тогда я заворачиваю ее золотое тело в покрывало с логотипом «Хартс», то самое, которые мы купили в фирменном магазине «Хартс» на прошлое Рождество, и спускаюсь с ней по лестнице. Держу ее за лодыжки и просто тащу за собой. Если здесь кто-нибудь сейчас появится — я пропал! Хотя сейчас и четыре часа утра, но ведь есть парни, которые работают в ночные смены и все такое. Но от нее плохо пахнет, я должен от нее избавиться. Я не могу оглянуться, потому что знаю, что ее голова бьется о ступеньки, и мне это не нравится, точняк, не нравится, но я должен вытащить ее из дома и сделать вид, словно она так и не вернулась после Мошонки.