"Вот вам и новое ведение войны, господа генералы. Такой успех никак не спрячешь, от него не отмахнешься, а значит, подобные подразделения, станут необходимым атрибутом русской армии".

Тобольск с его деревянными тротуарами, с сотней каменных домов, десятком церквей с золотыми куполами и двумя тысячами деревянных изб и строений широко и привольно раскинулся на высоком берегу Иртыша. Погода в день моего прибытия была по-настоящему весенней, яркой и солнечной, но, несмотря на начало весны, везде лежал толстый слой снега, который не торопился таять. Ветер, на реке, был резок, по-особому холоден и насквозь пропитан сыростью. Из-за холода и пронизывающей сырости большинство пассажиров, в отличие от меня, сейчас сидело в каютах, предпочитая смотреть на город через стекло, к которому медленно подгребал наш колесный пароход.

Причалил он ровно в полдень, и в тот самый миг, когда трап соединил берег и борт парохода, ударили колокола нескольких церквей. Перезвон не показался мне шумной разноголосицей, а наоборот, слаженной, звонкой и в тоже время певучей мелодией. На минуту или две все замерло - народ, замерев, кто, где стоял, только развернулись в сторону золотых крестов соборов и стали креститься.

Еще когда только пароход медленно подходил к причалу, я увидел выезжающую из города кавалькаду из дюжины колясок, в сопровождении десятка конных. Народ, который уже начал высыпать на палубу, как только пароход, лавируя, начал приближаться к причалу, оживленно загудел, тыкая пальцами в их сторону и пытаясь понять, кого тут городские власти встречать вздумали.

- Во-во, гляди! И полицмейстер здесь! Мать честная! Сам губернатор едет! Чего это они тут?! Встречают кого важного?! О, глянь, казаки! Не иначе высокие чины из столицы приехали! - крутя во все стороны головой, и выискивая причину появления городских властей, народ с шумом и гомоном стал стекать на берег. У кого были деньги, тот брал извозчика, которые при виде большого начальства сейчас вели себя тихо и не кричали, как обычно, наперебой зазывая пассажиров, но большинство пассажиров забрасывало свой скарб на плечи, и шло своим ходом. Как только пароход опустел, на палубу выбежали солдаты конвоя, раздались крики команд, металлический лязг, а уже затем послышался звон цепей и глухие голоса заключенных, выбирающихся из трюма, которые перекрывались резкими окриками конвойных, подгонявших арестантов. Еще в Тюмени я наблюдал, как порядка тридцати арестантов свели в трюм парохода. Их ждала Тобольская каторжная тюрьма, которая считалась одной из самых жестоких и страшных тюрем царской России.

Сойдя с трапа, я неторопливо, в окружении своих охранников, направился к высокому начальству, которое образовав небольшую группку, сейчас с тревогой, беспокойством и любопытством наблюдала за мной. Их состояние нетрудно было понять. Всесильный советник царя, о котором так много ходит различных слухов, приехал самолично в Тобольск. Зачем? Что ему здесь понадобилось?

Меня, как и их, тоже интересовал один вопрос: - Что же им такого передали по телеграфу обо мне, что они все притащились меня встречать? Заворовались? Вину чувствуют?".

Городское начальство стояло в окружении десятка человек в чиновничьих и военных мундирах, за спинами которых стояли экипажи с кучерами на козлах. Пока шел, я успел присмотреться к встречавшим меня людям. Два человека в богатых шубах, стоявшие посредине группы людей, которые охватывали их полукругом, и в тоже время, находясь от них на расстоянии полтора-два метра, тем самым выказывая свое уважение. Вице-губернатор со своим заместителем. Важные от сознания своей власти лица казались надутыми, впрочем, это могло показаться от их излишней округлости и пухлости, впрочем, как и их фигуры. В отличие от них подполковник - жандарм обладал отменной фигурой, несмотря на то, седина на висках и усах, говорила о том, что ему, по крайней мере, под пятьдесят. Рядом с ним стоящий полицмейстер оказался молодым, румяным молодым человеком, лет тридцати. Еще один военный стоял чуть в стороне и, судя по мохнатой папахе, являлся казачьим офицером. Цвет суконного колпака папахи был желтый, как и его лампасы. Я был не силен в казачьих званиях и погонах, но уже знал, что желтый цвет - отличие сибирских казаков. Уже во время официального представления я узнал, что это есаул Ворохов Кузьма Степанович, который командовал в Тобольске двумя сотнями казаков Тобольского конного полка и оказался в этой компании только потому, что именно его казаки должны были сопровождать меня в экспедиции. Помимо него был еще подполковник, командир запасного пехотного полка, стоящего в городе - толстый мужчина, с толстыми губами и одутловатым лицом. Не обошлось и без представителя местного духовенства. Им оказался осанистый и рослый муж, с большой, густой бородой.

Не прошел я и двадцати шагов, как от свиты городского начальства отделился представительный мужчина в фуражке и шинели с погонами коллежского секретаря и поспешил мне навстречу.

- Не вы ли являетесь господином Богуславским?

Не успел он задать этот вопрос, как у меня по бокам выросли три плечистые фигуры охранников, которые надвинулись на чиновника, заставив его попятиться.

- Да. Это я, - недовольно буркнул я, так как весь этот картинный выезд с первыми лицами города, мне все больше напоминал сцену из гоголевского "Ревизора".

- Разрешите представиться. Коллежский секретарь Осмоловский Игорь Сергеевич. Разрешите проводить вас, господин Богуславский, - при этом чиновник, почувствовав мое недовольство, вытянулся как солдат при смотре и стал "есть глазами начальство".

- Куда тут уже деться. Идемте.

Краем глаза я видел, что последние пассажиры, проходившие мимо, сейчас смотрели на меня с беспокойством и тревогой. С некоторыми из них, познакомившись на пароходе, я беседовал, интересовался их жизнью. Сейчас, судя по их лицам, они думали: не наболтали они чего лишнего этому типу? Ведь выспрашивал все, окаянный, интересовался. А он оказывается - вон в каких чинах! Небось притворялся и выведывал, подлая его душа, чтобы потом в тюрьму или на каторгу упечь!

В сопровождении чиновника и филеров, я подошел к вице-губернатору и его свите, после чего последовало официальное представление, правда, в ускоренном темпе, так как стоять на морозе и пронизывающем холодном и сыром, дующем от реки, ветре, ни у кого не было ни малейшего желания. Несмотря на обилие новых лиц, я старался понять, что представляет собой местная власть. Ведь никакая характеристика или прочая бумажка не скажет о человеке столько, сколько его лицо. Его взгляд. Линия губ. Сведенные брови или наморщенный лоб. Лицо большинства людей - это зеркало их эмоций. Другие, умеющие прятать свои эмоции непроницаемой маской, все равно выдают свои чувства, но уже через взгляд. Здесь надо уметь их читать.

Страх, тревога, любопытство - смесь всех этих чувств легко читалась, в разных вариациях, почти во всех глазах, но были и исключения. Сильный, волевой, несгибаемый взгляд оказался у есаула, профессиональный, внимательно-цепкий - у жандарма и спокойный с примесью любопытства - у божьего пастыря человеческих душ. Похоже, казак происходил из той когорты профессиональных военных, которым были посвящены строки Лермонтова: "Полковник наш рожден был хватом, слуга царю, отец солдатам". Было в нем нечто честное, верное, надежное. Уверенность подполковника, явно зиждилась на том, что он знал больше, чем все здесь присутствующие, причем, судя по тому, как держался, то можно было предположить, что тот находиться на особом доверии у своего начальника, генерала Мартынова. Про церковника и говорить не приходилось - сила, и широта ее власти над людьми была настолько масштабной, что трудно и представить.

После официального представления, рассевшись по экипажам, мы направились в город. Меня провезли по центральной улице, а затем отвезли в лучшую гостиницу города, и я уже начал думать, что на этом все закончиться, но мои предположения разлетелись в вдребезги, когда меня чуть ли неофициально пригласили на банкет в ресторан по случаю приезда дорого гостя. Их можно было понять. Они все очень сильно хотели знать: зачем я здесь? - а за веселой, застольной беседой такой вопрос задать еще как естественно, да и проговориться пьяному гостю весьма легко. Но отказываться от приглашения было более чем невежливо, хотя раньше я сделал бы это с легкостью, вот только с некоторых пор я предпочитал держаться определенных рамок приличий, так как понимал, что представляю собой государственное лицо, приближенное к императору. Мне дали полчаса чтобы привести себя в порядок, и уже спустя полчаса я переступил порог ресторана.