– Мечтай, мистер Идиот.

– Рад, что мы все уладили, мисс Скоро-будешь-в-моей-постели.

Р ози

Что заставляе т тебя чувствовать себя живой?

Знакомый запах. Простыни, парфюм и первые утренние вдохи. Слабый пот, когда первые солнечные лучи касаются моей плоти. Запах дома.

Он всегда заставлял меня чувствовать себя обманутой.

Дело было не в том, что он хотел переспать со мной. Я была королевой случайных, кратковременных отношений. Знание того, что ты не можешь иметь ничего больше, сделало бы это и с тобой. Я не хотела отношений, как и Дин.

Он был бывшим парнем моей сестры и моей первой любовью. Эти два факта никогда не должны быть связаны. Черт побери, им не было места в одном предложении.

Но от этого они не становились менее правдивыми.

Моя преданность сестре, которая работала на двух работах, чтобы прокормить нас, чтобы я могла освободиться от удушающей хватки родителей и жить в Нью-Йорке, была сильнее, чем моя потребность украсть тепло его тела. В любом случае, даже если он не принадлежал Милли, у меня была строгая политика отсутствия бойфренда, и такой парень, как Дин, обязательно украдет мое сердце. На самом деле, у него все еще была небольшая часть того, что он все еще не вернул мне.

Крошечная, нестареющая экономка открыла дверь особняка Вишеса и Милли и впустила меня внутрь. Я умылась в одной из многочисленных ванных комнат первого этажа и произнесла перед зеркалом ободряющую речь.

Ты в порядке. Ты уже взрослая. И ты здесь главная. Не позволяй им нянчиться с тобой.

Затем я прошла через фойе итальянской виллы, которую моя сестра недавно купила вместе со своим будущим мужем.

Я миновала золотистые коридоры, закругленные арки и величественные канделябры, прошла мимо комнат прислуги – думаю, Милли и Вишес были достаточно любезны, чтобы позволить их «помощникам» спать под одной крышей с хозяевами, любезность, которую моей семье не предоставили, когда мои родители работали на Спенсеров – прежде чем, наконец, добраться до гостиной. Я оглядела бесконечное пространство, впиваясь холодными пальцами в спинку викторианского дивана, обитую шелком. Единственная причина, по которой я забралась так далеко в особняк незамеченной, заключалась в том, что он был размером с Лувр.

Мы с сестрой обе были скромными созданиями, рожденными и воспитанными для того, чтобы находить радость в нематериальных вещах, и все же даже я могла признать, что жизнь в таком месте принесет непрошеную радость. Особняк был воздушным, красивым и романтичным.

Совс ем как Эмилия.

Я медленно наклонила голову, вбирая в себя все происходящее. Еще несколько месяцев назад Милли, Вишес и мои родители жили в Лос-Анджелесе, в роскошном дуплексе. Когда Вишес и Милли решили поселиться в пригороде Тодос-Сантос и купили этот дом, мои родители ухватились за возможность остаться рядом со своей старшей дочерью и заняли здесь комнату. На самом деле у них была своя ванная комната, гостиная, и я слышала, что у них здесь было две кухни. Вряд ли там будет много народу.

Мне нравилась моя жизнь в Нью-Йорке. Городская грязь, кипящая канализация и разнообразные лица. Я любила свою независимость, – цеплялась за нее, как за воздух, зная, какой удушливой может быть жизнь с родителями, – но я бы солгала, если бы сказала, что не чувствую, как черный кинжал вонзается в мое сердце.

– Вот ты где! – крикнула моя сестра, и я развернулась на каблуках. Я ссутулилась на деревянном подголовнике ее дивана, ухмыляясь от уха до уха.

Она выглядела совсем по-другому. В хорошем смысле.

Она больше не была тощей, ее глаза не были запавшими, а розово-фиолетовые волосы выглядели пышными и безупречными, от корней до кончиков. На ней было белое платье, усыпанное красными вишенками, и голубые босоножки на ремешках, которые не имели никакого смысла, если только вы не Эмилия Леблан.

– Ох, Рози, – сказала она, когда я бросилась на нее, заставляя нас обоих отступить назад, словно я придушила ее своей любовью. – Я скучала, – она на секунду оторвала меня от себя, чтобы рассмотреть мое лицо и погладить по щеке. Ее огромное кольцо с розовым бриллиантом сверкнуло так ярко, что я на мгновение ослепла от солнечного света, отраженного редким камнем в двадцать один карат.

Мне следовало бы завидовать.

Завидовать ее помолвке, дому, жениху и близости к нашим родителям. Завидовать ее здоровью. У нее всего было много, а у меня так мало.

Шикарная итальянская вилла или нет, она это заслужила. И нет, не было ничего странного в том, что она скучала по мне, как по часть тела, потому что я скучала по ней, как по легкому. Стерва подсадила меня на наркотик еще в утробе матери. У нее был талант заботиться обо мне, не заставляя меня чувствовать себя обузой, в чем мама никогда не преуспевала.

Милли улыбнулась, держа меня за плечи и внимательно рассматривая, как обычно.

– Ты слишком хорошо выглядишь, — пожаловалась я, сморщив нос. – Терпеть не могу, когда ты слишком высоко ставишь планку. Ты всегда так делаешь.

Она ущипнула меня за плечо и рассмеялась. – А где твой парень? Я думала, он поедет с тобой?

По причине, выходящей за рамки логики, я покраснела, когда Дин пришел мне на ум. Милли, конечно же, говорила о Даррене. Я так и не удосужилась сказать своей семье, что мы расстались. У Милли и без того хватало забот с подготовкой к свадьбе, и я не хотела впутывать ее в эту историю с разрывом отношений. Я планировала рассказать им все сегодня вечером, но собирался использовать любой предлог, чтобы отсрочить неизбежное. Я бы предпочла лечить зубы у механика, чем признаться родителям.

– Хотела провести немного времени со своей семьей, один на один. – Я изобразила на лице улыбку. Она приподняла бровь, и пригладила мои светло-каштановые волосы ладонью.

– Я все еще не могу поверить, что у тебя есть парень, – задумчиво произнесла она. – Я думала, ты никогда не остепенишься.

– Ну, я уже старею. Двадцать восемь – это как шестьдесят пять при муковисцидозе. – Я пожала плечами. – Мы еще вернемся к этой теме за ужином.

Где я сокрушу ваши сердца и скажу, что Да ррена больше нет в моей жизни.

Фыркнув, она подтолкнула меня в сторону коридора.

– Мама уже ждет тебя. Она на кухне, готовит запеканку.

Мое любимое блюдо. Волна тепла пронзила мой живот. Она вспомнила.

Почти не было сходства с тем, как мои родители обращались со мной и Милли. Они уважали, восхищались и советовались с моей старшей сестрой, в то время как меня нянчили, душили и обращались со мной, как с треснувшим яйцом, которое вот-вот прольется. Хотя папа был в триллион раз лучше мамы. Он, по крайней мере, обожал мой язвительный характер и радовался тому, что я обрела независимость в Нью-Йорке. Мама была слишком занята заботами о моем здоровье, у нее не было времени полностью узнать меня, влюбиться в того человека, которым я была. Всегда в полномасштабном режиме мамы-медведицы, не тратя ни секунды, чтобы узнать своего детеныша.

Для нее я была символическим больным ребенком, шпаной, пройдохой. Глупая девчонка, которая рисковала своей жизнью, чтобы работать в дурацком кафе в Нью-Йорке, вместо того чтобы жить рядом со своей семьей. Девушка, которая так и не нашла себе хорошего парня.

Потому что Вишес – такой хороший мальчик.

Это была вторая причина, по которой моя семья не заметила моего разрыва с Дарреном. Свидания с доктором означали, что они прекратили вмешиваться в мои дела после того, как Милли переехала в Лос-Анджелес. По общему признанию, это было частью очарования Даррена. Его – без его ведома – способность удержать моих родителей от того, чтобы капать мне на уши о возвращении в Калифорнию и жить под их крышей, как грустная замкнутая маленькая девчонка.

Я не была грустной маленькой девчонкой. Я была пикси – любительницей музыки, которая готовила отвратительное кофе, читала журнал Vice, смешила матерей, которые грустили из-за недоношенных детей, и всегда была готова к хорошей вечеринке. Я была личностью. С чертами характера и идеями.