стальных рельсовых полотен.

"Задохлик" жестом показал мне, что нужно подождать у входа, а сам постучался в двери и после разрешения быстро прошёл внутрь. Я остался стоять у блиндажа совершенно один, удивлённый, что никто меня не охраняет. Постояв с минуту, привёл свою одежду в относительный порядок, а потом опустился на землю - ведь в ногах правды нет, а у меня всё ещё не совсем утихла боль в животе. Чувствую, что мой левый глаз уже порядочно заплыл от опухоли. Скуле тоже прилично досталось и она, при любой попытке открыть рот или пошевелить челюстью, болит ноющей болью. Солдат неплотно прикрыл за собой дверь в блиндаж, так что можно было разобрать отдельные слова, произносимые внутри помещения. Слышу, как кто-то громко говорит по телефону:

Это "двойка"! Плохо слышно, герр гауптштурм... да, это шарфюрер Кранц. Атаки прекратились... окапываются... да, видим... в порядке... благодарю герр... так точно! У нас перебежчик... сегодня ночью... не убьём! Есть доставить в Никольское! Конец связи!

Прошла минута, прежде чем дощатая дверь блиндажа открылась, и на улицу вышел шарфюрер, в небрежно наброшенном на плечи кителе, который очевидно разговаривал по телефону с кем-то из начальства. По виду стоит обычный мужик лет за сорок, с лихо подкрученными вверх усами "а-ля кайзер", подставил своё лицо с закрытыми глазами под солнечные лучи и явно наслаждается утренней тишиной. На меня этот немец пока не обращает никакого внимания. Простояв, жмурясь на солнце, добрых пять минут, шарфюрер открыл глаза, повернулся в мою сторону и пальцем руки поманил меня к себе, показывая, чтобы я подошёл к нему совсем близко.

Бить будет! Мало им! первое, что пришло мне на ум...

Но нет, немец показал, что надо отойти немного в сторону от блиндажа. Мы вместе прошли несколько метров от блиндажа, и немец на ломаном русском начал говорить, подкрепляя свои слова жестами:

Иван, ты есть зольдат свой армий и фатерланд! Ты должен быть верный свой присяга, даже в плен! А ты, дерьмо собачье, сам бросать свой оружие и задирать свой лап вверх! Я и мой зольдатен таких презирать и плен не брать! Трус и дезертир - пускать пуля вот сюда, лоб, он тыкает своим указательным пальцем мне между бровей в лоб и продолжает говорить: Но ты, Иван, нести и спасать наш камарад, поэтому будешь живой! Так что будь рад, парни тебя только помяли, а не шлепнать у стенка. Ты правильно сделать, что помогать наш зольдат и мы тебе это припоминать. Но измена всегда плёхо!

Видимо этот немецкий "унтер" уже бывал в России, ещё в ту войну, раз он может сносно объясняться на русском. Я посмотрел на форму этого ветерана части и увидел, что в петличку вдета лента чёрного цвета с белыми полосками по краям, тут же краснеет лента "мясной" медали. Над карманом лента Креста за войну 1914 года, две синие ленты за выслугу лет, в центре пристёгнут Железный Крест 1 класса с цифрами 1939 на аверсе. Ниже Креста расположены общий пехотный штурмовой знак и два знака за ранения, один из которых был образца прошлой мировой войны. Судя по наградам, шарфюрер действительно старый и не раз стреляный ветеран, который мотает уже не первую войну. Немец тоже внимательно на меня посмотрел, помолчал, думая о чём-то своём, потом хмыкнул и громко отдал команду на немецком: - "Шутце Цобель! Бегом ко мне!"

Шарфюрер не успел закончить команду, как появился бегущий "задохлик". В спешке солдат застёгивает пуговицы воротника своего кителя, поправляет на голове кепи и подтягивает поясной ремень. Не доходя нескольких шагов до начальственного Кранца, он лихо останавливается, принимает строевую стойку и чётко докладывает:

Господин шарфюрер, рядовой Цобель прибыл по Вашему приказанию.

Сынок! Есть возможность прогуляться в наш тыл, в само Никольское. Надо доставить этого пленного в штаб дивизии. Наши штабные умн.... с ним хотят очень сильно побеседовать, с этими словами Кранц рукой показал солдату на меня. Слушай дальше... После того как сдашь "ивана", зайди в отделение полевой почты. Там надо забрать письма для парней, а также пусть дадут свежие номера журналов и газет. Наш почтальон немного трусоват и лишний раз не любит здесь появляться, а почты и известий уже давненько не было. Все наши тебе скажут спасибо! Солдат, тебе всё понятно?

Так точно, господин шарфюрер! Всё выполню в лучшем виде! Разрешите идти? громко звучит ответ.

Идите! закончил отдавать распоряжения Кранц.

Шнель "иван"! Марш! командует щуплый Цобель, и мы отправляемся дальше в тыл...

Глава 3. В селе Никольское

До села надо было идти километров пять. Я иду впереди, а мой конвоир, держа на плече винтовку с примкнутым к ней плоским штыком на плече, шагает шагов на пять позади меня. Проходя мимо какого-то ручья, "задохлик" останавливается, окликает меня и, когда я замираю на месте и медленно поворачиваю голову в его сторону, солдат с помощью жестов показывает, что я могу смыть водой кровь с лица и с рук, привести себя в порядок и вдоволь попить воды. Сначала прямо пилоткой черпаю холодную воду и долго пью эту живительную влагу. Потом умываю лицо, шею и руки. Мой конвоир стоит рядом и курит сморщенную сигарету, пахнущую дрянным табаком, выпуская из своего рта клубы сизого дыма, и ждёт пока я закончу своё "купание". Приведя себя в относительный порядок, поворачиваюсь лицом в сторону конвоира и вижу улыбающееся лицо Цобеля. Краем не заплывшего синевой глаза замечаю, как солнечные лучи играют на лезвии штыка винтовки за его плечом. О том, что мы подходим к Никольскому, сообщил указатель на чужом языке.

Мы шли ещё минут пятнадцать, пока не подошли к зданию школы в центре посёлка, в которой теперь разместился немецкий штаб. "Задохлик" отводит меня к каменному сараю с наглухо заколоченными грубыми досками окнами, когда-то выстроенному рядом со школой, и сдаёт меня часовому, скучающему у двери. "Задохлик" вручает солдату сопроводительную бумагу, на словах объяснив, что этот "иван" сам перебежал на их сторону. Часовой достаёт из кармана брюк ключ, которым отпирает висящий на двери сарая замок, распахивает дверь и грубо впихивает меня внутрь узилища. По ощущениям - попал в какой-то склеп. Темнота резанула по глазам, и какое-то время они привыкали к мраку помещения. В голове мелькает счастливая мысль: - "Я пока ещё жив!"

В помещении сарая каменный пол, на котором разместились человек двадцать пленных, на вид таких же бедолаг, как и я, доставленных в Никольское из разных мест. Только только нашёл себе