– И твои приятели, Вилорогий, вполне могут примкнуть к Тусклым, – заявил Обломок весьма противным и въедливым тоном. – Ну, убьет этот харзиец Придатка Кунды – надо ж на ком-то научиться всерьез, кроме собак да обезьян! – потом подыщут Кунде совместными усилиями нужного человека-батинита из желающих мстить кому-нибудь... А Но-дачи вообще в Сайид-на изберут, Главой Учения будет! Вполне достоин, по-моему...

– Ты никогда не сможешь простить мне смерть Наставника? – напрямик спросил Сай. – Да, Дзю?

– Дурак, – буркнул Дзюттэ, но уже совсем по-другому. – Прощать его, понимаешь ли... если б я на тебя зло держал – сломал бы тебя еще при первой Беседе, в караван-сарае, и было б тебе прощение!.. Только я тупой да отходчивый. Так что терпи и помалкивай! Кстати, Вилорогий – ну я ладно, я старый дурак, а ты какой? В смысле – тебе-то сколько лет?

– Пятьдесят два года, – гордо ответил Сай.

«Пылающая Нюринга! – беззвучно ахнул Единорог. – Да он же еще подросток!..»

Заррахид только дрогнул слегка и не сказал ничего.

У меня в голове пока еще плохо укладывалось, что пятьдесят два года – это даже не молодость, или, в крайнем случае, самое ее начало... но я решил, что привыкну и к этому.

– Ясно, – подвел итог Дзюттэ. – Отсутствие ума и дурное общество. Шулма, герой-Но, братья-недоросли, Шото еще этот... Воспитывать тебя некому.

– Почему это некому?! – взвился Сай. – Я, между прочим...

– Ты, между прочим, помалкивай, когда старшие говорят, – осадил его Обломок. – Я тебя не в десять и не в пятнадцать раз старше. И сказать хотел вот что: воспитывать тебя некому было. Было! А теперь – есть кому. Вот что я хотел сказать.

Сай посмотрел на Обломка с нескрываемым ужасом. По-моему, он понял, кого имел в виду Дзюттэ, говоря о воспитателе.

– Никогда, – зазвенел он, – никогда ни Кунда, ни Но, ни любой другой Блистающий с пунцовой кошмы не примкнет к Тусклым! Мы не хотели быть убийцами, нас вынудили к этому – как Тусклые вынудили старейшин Совета – и мы убивали сначала, чтобы выжить, а потом, чтобы научить выживать вас; но никогда не убивали мы просто так, или во имя веры, или для удовольствия!

Сай прерывисто задребезжал, и, будь он человеком, я бы сказал, что он плачет.

– А харзиец этот ваш болван деревянный! – уж совсем невпопад закончил он. – Болтливый язык Рудного Полоза! Придатка Кунды он, видите ли, убьет... ее в Шулме не такие убить пытались! Вот!..

– Ладно, ладно, – успокаивающе начал было Я-Единорог, не успев обратить внимания на это «ее», применительно к Придатку Кунды Вонг, но тут в дверь постучали.

– Кто там? – крикнул я.

– Послание Высшему Чэну Анкору от Юнъэр Мэйланьской! – донеслось из-за двери. – Гонец только что доставил...

Дверь робко приоткрылась и в щель просунулась рука со свернутым в трубку посланием, запечатанным ярко-красной печатью.

– На ночь глядя... – проворчал я, вспомнил, что уже давно ночь, расстроился еще больше, подошел к двери, забрал и распечатал депешу, и долго смотрел на нее, вникая в смысл иероглифов.

– Спать, – наконец приказал я, не оборачиваясь. – Всем спать. Нам с Единорогом завтра утром рано вставать.

– Приглашение? – поинтересовался догадливый Кос.

– Приглашение. На утреннюю верховую прогулку по городу. Даже коня из личных конюшен обещает прислать в подарок. Вот напасть-то! Ехать не хочется, а отказаться неудобно.

– Женихи, – рассмеялся на ковре Обломок. – Нет, все-таки хорошо быть шутом! Шутом – хорошо, а женихом – плохо! Новая истина учения Батин!

– А я не поеду, – вдруг заявил Единорог, причем вслух, чтобы все слышали. – Про меня в послании ничего не сказано. Я – оружие, чего мне ехать да мешать людям разговаривать... И спицы опять приставать начнут... нет, не поеду.

– Скотина ты, а не Блистающий, – беззлобно ругнулся я. – Ладно уж, сам поеду... за двоих отдуваться.

И швырнул послание на стол.

Один раз среди ночи я проснулся. Обычно я сплю на боку, но на этот раз я спал на спине, и моя правая рука, рука аль-Мутанабби, лежала на моей груди.

Напротив сердца.

Сердце билось ровно и спокойно.

Утром меня разбудило ржание. Надо сказать, очень требовательное и довольно-таки наглое ржание. Первой моей мыслью было: «Какой олух вывел выгуливать коня в такую рань, да еще по эту сторону пруда?!» Вторая мысль была уже иной: «Ушастый демон У! Я, наверное, проспал время назначенной прогулки, и теперь госпожа Юнъэр в гневе явилась ко мне и ржет под окном! Вернее, это ее лошадь ржет под окном... в гневе. Стыд-то какой!»

Третья мысль была самой короткой: «Кто бы ни ржал – пора вставать!»

На этом мысли закончились, я мигом соскочил с кровати и выглянул в окно. Во дворе неизвестный мне конюх (впрочем, его ярко-желтая куртка была украшена гербом Мэйланя – алебарда, увитая плющом) держал под уздцы коня. Огромный, абсолютно черный зверь, вне всяких сомнений, ужасно породистый – ишь, шея какая, и ноги как из мрамора выточены! – и от осознания своей породистости весьма злобный и своенравный. Конюх воспринимался конем как личное оскорбление, и жеребец (ясно, что не мерин!) вставал на дыбы, бил копытом, фыркал, заносчиво косился по сторонам и норовил вырваться из цепких рук конюха.

И впрямь – Ушастый демон У! Или его последнее воплощение...