— Знаешь, что я хочу тебе предложить, Платон Петрович? Давай-ка я к Александру Александровичу сам съезжу, если ты не будешь возражать? У меня к этому человеку, помимо чисто делового, еще и личный интерес имеется.

Платонов взглянул на список и кивнул:

— Никаких возражений. А вот к этим товарищам я поеду, ладно? А ты, между прочим, имей в виду, что этот твой Герой Советского Союза был учителем Мазаева. Так что ты со стариком… понимаешь?

— Чего уж тут не понять…

— Я был, разумеется, в их институте, смотрел материалы всякие. Там ведь у них Школа летчиков-испытателей своя, уже полвека существует. Да… так посмотрел я список выпускников и просто поразился… Погибает каждый третий, представляешь? Это официальные цифры! Видел этот скорбный, как говорится, мартиролог… А все равно идут и учатся. И летают. Замечательные мужики… Только их становится все меньше.

— Летать, что ль, не на чем? Или уже спроса нет?

— И это тоже. Но ты лучше Героя нашего спроси. Он тебе скажет правду, не станет врать, как другие… Но горечь, скажу тебе, у всех чувствуется. Как будто безвозвратно уходит золотое время, а они все присутствуют — ну как бы поточнее сказать? — на репетиции собственных похорон, вот.

— Печально, — вздохнул Турецкий. — А с семьей Мазаева познакомился? Как у них?

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся Платонов. — Что может быть хорошего, когда кормилец помер? Сама школьная учительница, двое детей — шесть и двенадцать лет. Живут в пятиэтажке, которые в Москве уже давно сносят. Так что тут еще дело и о жизни идет. О пенсии и прочем. Грустно это все, Александр Борисович. Ну, так что ты предлагал?

— О, молодец! А я чуть было не позабыл совсем… Если у тебя больше дел нету, двигаем к твоему соседу Грязнову. Только сделаю короткий звонок, чтобы уточнить, о каком продукте сегодня пойдет речь. Ты что предпочитаешь?

— Отродясь пил водку.

— Я — тоже. Но у Грязнова такая точка зрения, что водка должна идти обязательно под острую и обильную закуску. А вот коньяк можно пускать и под шоколадку. Варварский вкус.

— Согласен. Но хозяину обычно не диктуют? Или хозяевами себя считать будем мы? Так у меня на этот случай есть взятка… — Он открыл сейф, чтобы спрятать туда документы и следственные материалы, а достал банку крабов. — Вот, даже и не знаю, с чем их теперь едят. Раньше-то мы, помню, этими банками в хоккей играли. Вместо шайбы. Копейки же стоило…

— Ха, раньше! Нашел, что вспоминать!.. Мы тоже играли, но не «снаткой» этой… или «чаткой», не помню, как называли, — все-таки велика банка. «Печень трески» была удобнее, она плоская и точно похожа на шайбу. Тоже, кстати, копейки… — Турецкий подкинул банку на ладони. — А с кого, если не секрет, содрал?

— Та-а… был тут один… хмырь… Выпустил я его под подписку. И он так весь испереживался, что, когда расписался уже под постановлением и уходил, вдруг достал из кармана эту банку и — бах мне ее на стол. Как гранату. Я и не понял сразу. «На, — говорит, — следак! Повернулась у меня к тебе душа! Не побрезгуй! Все равно ведь, — говорит, — сам не купишь, бабки пожалеешь!» И пока я хохотал — ну хоть ты мне объясни, Борисыч, как он мог ее с собой пронести — в камеру, из камеры?! — тот уже убёг. Вот и лежит. Память. Я нарочно посмотрел в магазине: прав, стервец, дорогая, зараза…

— Ну так и оставь! — засмеялся и Турецкий, отдавая банку. — Для музея.

— Не-ет уж, извини, когда хорошие люди, это дело святое…

— А может, там и не крабы вовсе, а… золотой запас?

— Перекрестись. Я ж объяснил: хмырь!

— Поди, испортились?

— Какой? Месяца не прошло! Вона, — Платонов потряс банкой возле уха, — и булькает, и не вздулась. Нормальная консерва… А вот под что идет, честно говорю, забыл…