Имеются выдержанные в оправдательном тоне объяснения представителей от конструкторского бюро и предприятия-производителя касательно нового самолета. Программа испытаний его практически подходила к концу, существенных замечаний и претензий не имелось и, если б не этот трагический случай… Иными словами, не впрямую, а как бы между строк сквозит недовольство действиями летчиков. Не справились с полетным заданием, в результате чего самолет не выдержал испытания на прочность… В общем, мудрёно, как выражался один деревенский дед, наблюдая за полетом стрекозы…

Но тут другое вызывает вопросы. Собраны показания и тех, кто проводил в тот день испытания, руководил ими. Имеется также заключение медицинской комиссии, обследовавшей тяжело пострадавшего летчика-испытателя первого класса Щетинкина, напарника Алексея Мазаева. И его показания подшиты к делу.

А из этих материалов следует, что у испытателей нет претензий к пилотам по поводу их якобы неправильных действий и все аргументы нацелены как раз против конструкторов. Потому и причину аварии они видят исключительно в конструкторской недоработке.

И термины, термины… Это естественно, они изъясняются на своем языке Лезть в учебники и инструкции, видимо, придется, но правильнее будет все-таки найти толкового, максимально объективного специалиста и с ним проконсультироваться. Вот этим в первую очередь и надо заняться. Иначе эти деятели в пылу поиска истины ее же первую и утопят…

— Ты сам-то хоть чего-нибудь тут понял? — Турецкий поднял взгляд на Платонова.

— Мало-мало, как говорит мой сосед-татарин. Но пытаюсь.

— Молодец, искренне завидую. А кто письмо Президенту подписывал, знаешь?

— Перечислить фамилии?

— Желательно.

— Причину не назовешь? — С лица Платонова ни на миг не сходила легкая, снисходительная такая улыбочка.

— С удовольствием, Платон Петрович, только я уверен, что ты и сам ее прекрасно знаешь. Ответь, кто нам еще, кроме тех асов, может помощь оказать? Да стоит нам только намекнуть им, что их ходатайство вызывает сомнение по причине недовольства господ создателей этой, извини за выражение, «Дымки», хотя допускаю, что я могу быть и неправ, они же, сами, поди, все до одного герои, в пух разнесут любых оппонентов! Скажешь, не так?

— Слушай, Александр Борисович, а ведь ты толковый мужик! Вроде мы и не часто встречаемся, а я всякий раз удивляюсь. Ну конечно! Богам-то чего терять?

— Ну, раз уж наши мнения полностью совпали, давай дальше так и действовать. А фамилии-то все-таки знаешь?

— А вот, у меня копия имеется. Под большим секретом дали. — Платонов достал из ящика письменного стола лист бумаги, протянул Турецкому. — Просили до указа не афишировать. То ли суеверие такое, то ли не хотят раньше времени волну поднимать…

Турецкий пробежал по диагонали короткое письмо. Практически все сказанное было ему уже известно из только что прочитанной характеристики и биографической справки Мазаева. Интересовали фамилии тех, кто подписал. Помимо необходимости здесь присутствовал и личный интерес. Столько ведь времени прошло с тех пор, как стал угасать и его, Турецкого, интерес к авиации. Многие памятные фамилии стали легендами. Но ведь, к сожалению, и легенды в людской памяти сохраняются не вечно. Кто-то умер, и о нем постепенно забыли. А, в общем, казалось, что уже давно ушла из жизни целая плеяда истинных героев. Так кто же из них остался?

Поразительная вещь! Первым, в кого уперся взгляд Турецкого, был… Сан Саныч, как его звали в шестидесятые годы коллеги. Ну да, те, знаменитые, опять-таки Гарнаев, Гудков, Ильюхин, Щербаков… другие… Жив Сан Саныч, значит! Ай, как хорошо! Будто юношеская мечта возвратилась…