дыру посреди ночи, лишь потому, что твоя задолбанная и укуренная задница не может удержать байк.

— Было один раз, а вони, уже сотый, — сказала Аза и вышла.

Она все время хочет куда-то бежать, ехать, лететь, а я остаюсь здесь. Стоять ногами на земле и молча смотреть, как через меня идет жизнь. Иногда мне хочется вместе с ней, бросив все, уехать на край земли. Но я знаю, что земля круглая, и не добежать до края. И устав, я снова остановлюсь и буду смотреть, как растут мои дети, как стареют родители, как морщинки покрывают глаза моего любимого, как день сменяется ночью, и, кажется, что пришла тьма, а потом приходит утро и выгоняет всех волшебных гномов и эльфов из твоих снов. А та, вторая, в это время, все также будет рваться из твоей груди, чтобы бежать на край света, искать новые миры, вырастить крылья и рассекать на них над толпами прохожих, показывая язык. Иногда вторая будет плакать навзрыд, разрывая тебе сердце, обвиняя во всех грехах мира и в главной, жуткой, непростительной ошибке, что ты не даешь ей крылья. И тебе будет жаль ее, но ты будешь тверда, потому что она не должна узнать, что края земли нет, что крылья не прирастут к спине и не поднимут в воздух, что все волшебные миры недоступны из этого, поглотившего вас двоих мира. Она должна верить. Потому что, узнав, она умрет. Ибо жить в мире, где нет чудес — бессмысленное занятие.

Молодость

— Почему ты меня не любишь? — уже в пятый раз, сказала Таня.

— Почему не люблю? — устало ответил Олег.

— Потому что ты опять уезжаешь.

— Я тоже не хочу, но надо.

Он уложил в сумку майку и застегнул ее.

— Вот если бы любил меня, ты бы не ехал.

Таня картинно шмыгнула носом.

— Не начинай.

— Вот зачем тебе все это?

— Как зачем? Переодеваться.

— Да, ехать зачем? — на тон выше, сказала Таня.

— Началось, — кисло протянул Олег.

— Мое мнение для тебя совсем не важно.

— Важно, — сказал Олег и пошел на кухню.

Таня последовала за ним.

— Не бери этот сыр, я вчера упаковку вскрыла.

— Нарезку не вскрыла?

— Нет.

— А хочешь посмотреть, какое нижнее белье я купила?

— Не сейчас.

— А давай залезем в ванну, и я буду тереть тебе плечи или что-нибудь еще?

— Мм.

— Я вчера купила массажное масло. Хочешь массаж?

— Хочу, но надо собираться.

— Если ты никуда не поедешь, я сделаю тебе массаж.

— Мне надо ехать.

— Если бы ты любил меня, ты бы остался. Ну не едь!

Таня бросилась Олегу на шею и начала его целовать.

— Прекрати, чего ты как маленькая.

— Ну что ты хочешь? Вот, что скажешь, то и будем делать, только останься.

Олег посмотрел на часы.

— Все, поехал.

— Нет, — со слезами на глазах, протянула Таня.

— Не реви.

Олег поцеловал ее в лоб, взял сумку и пошел к двери. Защелкал замок.

— Приготовь ужин к моему приходу с работы, — крикнул Олег из прихожей и захлопнул дверь.

Сама суть

Музыка мира

Очень далеко, в долине, окруженной кольцом гор, стоит маленький дом. В нем живет одинокий мужчина. Жизнь его сложилась так, что однажды, он решил жить один, вдали от людей. Он построил дом, посадил несколько деревьев и развел маленький огород. Он ходит рыбачить на реку, которая течет внизу долины.

Мужчине нравится его жизнь. Вечером он забирается на ближайшую гору, садится и смотрит на зеленую долину; на участки леса, в которые кутаются горы; на острые, скалистые вершины; на блестящую змейку реки; на парящих в небе птиц; на солнце, медленно ползущее к горизонту. Он слушает стрекотание кузнечиков в траве, шорохи и тихую песню ветра. Иногда он улыбается, но чаще задумчив и тих. После он возвращается в свой дом и готовит ужин.

В тот миг, когда мужчина спускается с горы, весь мир, невидимый его взору, преображается. Краски превращаются в пульсацию, а материя — в мелодию. Остается лишь долина, стена гор и кусочек реки. Мир в этом краю знает, что кроме одинокого мужчины, его никто не видит и позволяет себе быть таким, каков есть — непрерывной музыкой, струящейся вне времени и пространства.

Слуги и господа

Было три часа пополудни. Винтер перебирал почту. В комнату вошел дворецкий Дагор.

— Чай, сэр.

— Спасибо, не хочется.

— Для меня, сэр.

— Как будет угодно Дагор.

Винтер встал с кресла, поправил воротник домашнего халата и отправился на кухню. Он приготовил чай. Поставил чайник и чашку на поднос, добавил вазочку с печеньем, оценив все взглядом, положил белую розу, завернув ее в салфетку. Бесшумно ступая мягкими домашними туфлями, Винтер поднялся по мраморной лестнице в столовую, где уже сидел дворецкий.

— Чай, Дагор.

— Спасибо, сэр.

— Приятного аппетита.

Винтер вернулся в гостиную, сел в кресло и укрылся пледом. Он долго смотрел на свой фамильный герб над камином, потом открыл книгу с блестящей обложкой ядовито-зеленого цвета. Губы Винтера немного шевелились. Пять минут спустя в гостиную вошла горничная. На ней было строгое черное платье и белый фартук.

— Простите, сэр, я не знала, что вы заняты, но спальня для гостей еще не готова. Граф прибудет через час, — сказала она.

— Хорошо, — ответил Винтер, захлопнув книгу.

Горничная присела в реверансе и удалилась.

Винтер пошел в хозяйственную комнату, вынул из шкафа постельное белье и отнес его в гостевую спальню. Там он застелил кровать, вытер пыль и распахнул окно. Потом спустился в сад, срезал несколько роз и отнес в спальню.

— Граф прибыл, сэр, — сообщил дворецкий.

— Отлично, — сказал Винтер.

— Он у парадного входа, сэр, — уточнил Дагор.

— Ах, да, — скривился Винтер и пошел открывать дверь.

— Добро пожаловать в мой дом, дорогой друг! — приветствовал Винтер.

— Спасибо, я был очень рад получить твое приглашение, — ответил Бенедикт.

— Твоя комната на втором этаже, ужин будет через час, — сказал Винтер.

Когда Бенедикт удалился в свои покои, Винтер вернулся во двор и забрал багаж графа.

— Как они это делают? — думал вслух Винтер, поднимаясь по лестнице с двумя чемоданами.

— Прости мне столь скромный стол, но жареная дичь — единственное, что получилось, — сказал Винтер, подавая блюдо с угольно черной птицей.

— Право, друг мой, извинения ни к чему, я очень люблю дичь, — ответил Бенедикт отрезая кусок.

— Не хочу тебя утомлять с дороги, но положение не терпит, — сказал Винтер.

— Слушаю тебя.

— Я оказался в очень неприятной ситуации после получения наследства моей покойной бабушки по материнской линии, — начал Винтер.

— Прими мои соболезнования, я не знал о ее смерти. Но не могу представить ничего неприятного, связанного с получением наследства, — ответил Бенедикт.

— Спасибо, я тоже с запозданием узнал о ее кончине. Старушка любила путешествовать и умерла на каком-то, богом забытом, острове. Мы мало общались с бабушкой Мирандой, поэтому скорбь моя не глубока. Однако, после того, как мне привезли завещанные ею вещи, и я нашел в них несколько странных книг, горе захлестнуло мою жизнь.

— Ты же знаешь, я окажу тебе любую помощь, какую смогу.

— Знаю. Это необычно, но мне больше некому довериться. Прочтя первую главу одной из полученных в наследство книг, я решил, что это новомодные сказки. После ко мне напросился на аудиенцию странный господин. Он был одет неподобающе приличному человеку и говорил непонятными словами. Я решил, что он иностранец и желает заключить со мной контракт на поставку масла. Однако, в ходе разговора я понял, что он адепт странного культа, думающего что им известно будущее и они могут его менять.

— Сейчас развелось много всяких верований, обычно им нужно немного твоих денег, и они перестают тебя беспокоить, — сказал Бенедикт, отпивая из бокала.

— Боюсь, в данном случае, это не поможет. Я предложил ему приличное пожертвование, но он отказался.

— Я заинтригован, — улыбнулся Бенедикт.

— Он сказал, что кончится время господ и придет время равных людей. Что никто никому не будет принадлежать и любой человек, независимо от рода и финансового состояния, будет обладать равными правами. Каждый будет выбирать свою судьбу и отвечать за свои ошибки перед законом, и закон будет одинаков для всех, — припомнил Винтер.

— Закон и сейчас одинаков для всех, и любой решает как ему жить. Однако насчет богатства и знатности рода он явно перегнул палку, — сказал Бенедикт.

— Нет, друг мой, он говорил обо всех, не только о господах, но и о рабах.

— Я что-то недопонял, ты сказал время равных людей, но рабы — не люди, их привозят